— Алёна, приезжай, пожалуйста… Мне совсем нехорошо, — донёсся из трубки приглушённый голос Марины.
Алёна приглушила звук телевизора и выпрямилась на диване. Рядом Игорь лениво щёлкал пультом, без конца переключая каналы.
— Мариш, что случилось? Опять давление скачет? — встревоженно спросила Алёна.
— Не пойму… Дышать тяжело, руки будто отнялись. Детей уложила — не хочу их пугать, — с трудом выговорила Марина.
— Скорую вызывала?
— Ещё нет… Может, само пройдёт. Просто приезжай, ладно? Я тут совсем одна, а если вдруг… — голос подруги дрогнул.
Не раздумывая, Алёна направилась в прихожую, на ходу надевая куртку. Игорь оторвался от дивана и удивлённо обернулся:
— Ты куда собралась посреди ночи?
— К Марине. Ей плохо.
— Опять? Она же постоянно на здоровье жалуется. Два часа ехать до Берёзовки — ты серьёзно? — недовольно протянул Игорь.
— Поехали со мной, вдвоём будет легче. Я за рулём устану, — предложила Алёна.
Игорь откинулся на спинку дивана и отрицательно покачал головой:
— Нет. Я с самого утра на ногах. Если каждый раз срываться из‑за её звонков…
Алёна застегнула куртку, схватила ключи от машины со столика в прихожей:
— Ладно. Не жди меня.
Тёмная дорога вилась через осенний лес, словно бесконечная лента. Фары выхватывали из темноты мокрый асфальт и россыпь жёлтых листьев вдоль обочины. Алёна крепко сжимала руль, вспоминая, как ещё летом Марина жаловалась на самочувствие: «Устаю сильно, голова кружится, сердце по ночам колотится». Тогда Алёна настойчиво уговаривала подругу обратиться к врачу, сдать анализы, пройти обследование. Но Марина только отмахивалась: «Некогда, деревня без ветеринара останется. У Артёма школа, Ксюша в садик ходит, хозяйство само себя не обслужит».
Три года она тянула всё одна после гибели мужа — без выходных, без отпусков, на износ. Вся ответственность легла на её плечи.
Когда Алёна свернула на грунтовую дорогу к Берёзовке, возле дома Марины уже стояла машина скорой помощи. Жёлтые огни мигали, отбрасывая рыжие блики на мокрый забор. Калитка была нараспашку.
Алёна вбежала в дом. Когда‑то крепкий двухэтажный дом, построенный руками мужа Марины, за три года без мужской заботы заметно обветшал: крыльцо шаталось, перила отошли, штукатурка на фасаде покрылась трещинами. В воздухе витал резкий запах валокордина.
Двое фельдшеров склонились над Мариной — она лежала на диване в гостиной, бледная, с кислородной маской на лице. Глаза были открыты, но взгляд расфокусирован, будто смотрел куда‑то вдаль.
— Вы родственница? — не оборачиваясь, спросил фельдшер.
— Подруга. Я — Алёна. Она мне позвонила.
— Госпитализация. Острая сердечная недостаточность. Везём в областную больницу.
Марина с трудом стянула маску с подбородка:
— Алён…
Алёна присела рядом, взяла подругу за руку. Ладонь была холодной и влажной.
— Тише, тише. Я здесь, — прошептала она.
— Алён, присмотри за ними, пока меня не будет. Мало ли что — вдруг надолго положат, — едва слышно произнесла Марина.
В дверях комнаты стояли Артём и Ксюша в пижамах, босиком на холодном полу. Мальчик прижимал к себе сестрёнку, оба неотрывно смотрели на маму, которую укладывали на носилки, — в их глазах читалось непонимание и страх.
— Конечно, Мариш. Не волнуйся, я с ними побуду. Ты только выздоравливай и возвращайся, — заверила Алёна.
— Пообещай, — Марина сжала её пальцы с неожиданной силой. — Пообещай, что не оставишь их одних.
— Обещаю. Давай, не думай сейчас об этом, — мягко ответила Алёна.
Фельдшер аккуратно, но твёрдо вернул маску на место. Марину осторожно переложили на носилки. Уже в дверях она в последний раз повернула голову, отыскивая глазами Алёну. Затем двери скорой захлопнулись, машина выехала со двора, оставив на траве мокрые следы от колёс.
Алёна осталась стоять на крыльце, прислушиваясь к затихающему звуку сирены. Пронизывающий октябрьский ветер трепал волосы, забирался под куртку. Она вернулась в дом и прикрыла дверь. Артём и Ксюша так и стояли в коридоре — на том же месте, где минуту назад. Ксюша тёрла глаза кулачком, а Артём молча смотрел на входную дверь, словно надеясь, что мама вот‑вот вернётся.
— Пойдёмте спать, уже поздно, — сказала Алёна, стараясь изобразить улыбку. — Маму повезли к доктору. Полечат и привезут обратно. Всё будет хорошо.
Она уложила детей на втором этаже. Полина, вцепившись в плюшевого медведя, вскоре засопела во сне. Артём лежал с открытыми глазами, но не проронил ни слова. Алёна погладила мальчика по голове и тихо вышла из комнаты.
На кухне она включила чайник. На столе стояла голубая кружка — Марина любила её больше остальных: на боку поблёкшие ромашки, кое‑где краска облупилась. Рядом лежал листок с расписанием на день: «Артём — школа 8:00, Ксюша — садик 8:30, осмотр коровы у Игнатьевых, вечером — анализы???». Последнее слово было дважды подчёркнуто и обведено кружком, а рядом красовались три вопросительных знака. Анализы, до которых Марина так и не добралась…
Алёна просидела на кухне до самого рассвета. Дважды звонила в больницу: врачи отвечали одно и то же — состояние тяжёлое, но стабильное. Утром она связалась с работой, объяснила ситуацию и попросила несколько дней за свой счёт. Начальник помолчал, потом вздохнул:
— Ладно, но не затягивай.
Вскоре позвонил Игорь.
— Ну как она? Довезли нормально?
— В областную увезли. Сердце, Игорь. Всё серьёзно.
— Понял. А ты когда обратно? У нас же в субботу встреча с Вадимом намечается.
Алёна устало потёрла переносицу.
— Мне сейчас не до Вадима. Тут двое детей: их кормить надо, в школу водить. Больше некому.
— Алён, ну ты же не обязана за ними ухаживать. Наверняка есть соседи, родственники…
— У неё никого нет. Ты это знаешь.
Игорь помолчал. В трубке послышалось щёлканье зажигалки.
— Ладно. Звони, если что.
Утром Алёна отвела Артёма в школу, Ксюшу — в садик. Обоим сказала одно и то же: мама лечится, скоро вернётся. Ксюша кивнула и тут же убежала к подружкам. Артём посмотрел на Алёну долгим, не по‑детски серьёзным взглядом, но ничего не спросил.
Четыре дня Алёна жила в доме Марины. Она готовила завтраки, водила детей в школу и садик, кормила кота, отвечала на звонки соседей. Каждый вечер она звонила в больницу. На пятое утро ей позвонили сами.
Голос врача звучал ровно, профессионально сдержанно: ночью случился повторный приступ. Обширный. Организм, измождённый годами непрерывной работы, не справился.
Алёна опустила трубку на стол и долго смотрела на голубую кружку с ромашками. За окном начал накрапывать дождь. Артём и Ксюша ещё спали наверху, и у неё оставалось несколько минут тишины, чтобы собраться с силами и найти нужные слова.
За завтраком она налила Ксюше какао в Маринину кружку — девочка всегда выбирала именно её. Артём ковырял кашу ложкой, не поднимая глаз.
— Ребята, мне нужно вам кое‑что сказать, — начала Алёна.
Артём отставил чашку. Ксюша болтала ногами под стулом.
— Мама очень сильно болела. Врачи делали всё возможное, но… — Алёна сглотнула ком в горле, — её сердце устало. Оно больше не смогло работать.
Артём не шевельнулся. Он просто опустил ложку и уставился в стол.
— Это значит, она не вернётся? — тихо спросил он.
— Да, Артём. Не вернётся.
Ксюша перестала болтать ногами. Она посмотрела на брата, потом на Алёну. Молча слезла со стула, подошла и вцепилась в руку Алёны обеими ладошками. Не плакала. Просто держалась.
— А мы теперь куда? — так же тихо спросил Артём.
— Никуда. Вы останетесь со мной. Я обещала вашей маме.
Мальчик кивнул, встал из‑за стола и ушёл наверх. Через минуту Алёна услышала, как тихо скрипнула дверь его комнаты. Ксюша по‑прежнему не отпускала её руку.
Алёна сидела, гладила девочку по волосам и вспоминала собственное детство. До десяти лет она росла в детдоме: казённые простыни, очередь в умывальник, воспитательница, которая говорила: «Ничьи вы дети, никому не нужны». Никто тогда не сказал ей: «Останешься со мной». Теперь она могла дать это обещание сама.
Через два дня после похорон Алёна собрала детей и поехала в город. Нужно было забрать вещи, решить вопросы с работой, поговорить с Игорем. Всю дорогу Артём молча смотрел в окно. С того утра на кухне он почти перестал разговаривать — отвечал кивком или пожатием плеч, а по ночам Алёна слышала, как он ворочается за стеной. Ксюша, напротив, ходила за ней тенью: хватала за руку, за подол, за рукав — будто боялась, что и Алёна исчезнет, если отпустить.
Съёмная однушка на третьем этаже встретила их запахом сигарет и немытой посуды в раковине. Игорь сидел на кухне с ноутбуком. Он поднял глаза на детей, потом на сумки в коридоре, затем посмотрел на Алёну.
— Надолго вы?
— Мне нужно вещи собрать и с начальником встретиться. Пару дней.
Игорь кивнул, ничего не сказал. Первый вечер прошёл тихо: Ксюша рисовала на полу в комнате, Артём листал учебник, а Игорь ушёл к другу.
На второй день к обеду он вернулся и застал Алёну на кухне: она варила суп, а Ксюша сидела на табуретке рядом, болтая ногами.
— Алён, нам надо поговорить, — Игорь кивнул в сторону коридора.
Они вышли в прихожую. Игорь прикрыл дверь на кухню.
— И что дальше? Ты привезла их сюда, в эту однушку. Сколько это будет продолжаться?
— Пока не разберусь с документами. Мне нужно оформить опекунство.
— Какое опекунство? — Игорь посмотрел на неё так, будто она говорила на незнакомом языке. — Алён, это чужие дети. Есть органы опеки, есть государство — пусть они и занимаются.
— Я обещала Марине.
— Марина… — он осёкся, потёр лоб. — Послушай, мне жаль, правда. Но мы с тобой планировали другое: квартира, свадьба, свои дети когда‑нибудь. А тут — двое чужих, деревня какая‑то, и ты хочешь всё бросить?
— Я не могу отдать их в приют. Не могу, Игорь.
— Почему? Там нормальные условия, их пристроят…
— Потому что я сама в таком выросла! — Алёна сказала это громче, чем хотела. Из кухни выглянула Ксюша. Алёна взяла себя в руки, улыбнулась девочке: «Иди, рисуй, всё нормально». Затем повернулась к Игорю и тихо добавила: — Я десять лет ждала, пока кто‑нибудь скажет: «Ты нужна». Не дождалась. Тётка забрала из жалости. Я не отправлю их туда, где была сама.
Игорь отступил на шаг и прислонился к стене.
— Это не мои дети, Алён. Воспитывать и кормить их я не собираюсь. Решай сама.
Алёна посмотрела на него — долго, спокойно, без тени волнения. Потом прошла в комнату, достала большую сумку и начала складывать самые необходимые вещи: документы, одежду, пару любимых книг. «Остальное заберу позже», — мысленно отметила она.
— Ты серьёзно? — Игорь застыл в дверях.
— Абсолютно.
Через час Алёна загрузила сумку в машину, усадила Артёма и Ксюшу на заднее сиденье и выехала со двора. В зеркало заднего вида она видела, как Игорь стоит у подъезда с сигаретой в руке. Он не окликнул её, не попросил остаться.
По дороге в Берёзовку Алёна вспоминала, как они с Мариной познакомились в пятом классе. Тогда Алёну только перевели из детдома: тётка наконец оформила документы и устроила её в районную школу. Новенькая, тихая, в старой куртке не по размеру — дети сразу почувствовали «чужую»: перешёптывались, хихикали за спиной. Но Марина просто подошла к ней в столовой и предложила: «Будешь чай? Я свой не допью». С того дня они были неразлучны вплоть до выпускного.
Потом Алёна уехала в город, поступила в кулинарный колледж, устроилась в кафе, а со временем доросла до шеф‑повара в престижном ресторане. Марина осталась в области: выучилась на ветеринара, вышла замуж, родила Артёма и Ксюшу. Подруги созванивались, встречались по праздникам — и вот теперь всё обернулось так…
Ксюша уснула на заднем сиденье, прижав к себе плюшевого медведя. Артём смотрел в окно на мелькающие деревья. Вдруг он тихо спросил:
— Тёть Алён, а тот дядя… он злой?
Алёна перехватила его взгляд в зеркале заднего вида.
— Нет, Артёмушка. Просто не все готовы брать на себя чужие трудности. Это не твоя забота.
Мальчик кивнул и снова отвернулся к окну.
В Берёзовке жизнь постепенно налаживалась, обретала какое‑то подобие порядка. Алёна водила Артёма в школу, Ксюшу — в садик, готовила, стирала, разбиралась с бумагами Марины. По вечерам она всё чаще замечала, сколько мелких дел накопилось без мужской помощи: водосток на веранде оторвался и болтался на одном гвозде, калитка закрывалась только с третьей попытки, краска на наличниках облупилась, а ступенька на крыльце треснула и опасно прогибалась под ногой. Нехватка мужских рук ощущалась на каждом шагу.
Однажды утром, когда Алёна стояла на табуретке и пыталась примотать оторванный водосток проволокой, в калитку постучали. За забором стоял мужчина в рабочей куртке, рядом — небольшой прицеп, гружённый досками.
— Здравствуйте. А Марина Сергеевна дома? Она просила привезти горбыль для забора, я обещал после пилорамы.
Алёна спустилась с табуретки, вытерла руки о джинсы.
— Марины больше нет. Она… не вернулась из больницы.
Мужчина снял кепку и помолчал. Было видно, что новость его задела, хотя, похоже, он знал Марину не слишком близко.
— Соболезную. Я только вчера от родителей вернулся, не знал. А вы?..
— Подруга. Осталась с её детьми.
Он окинул взглядом оторванный водосток, покосившееся крыльцо, потом посмотрел на Алёну с проволокой в руках.
— Горбыль я всё равно привёз. И водосток этот я вам нормально закреплю, а то при первом ветре он кому‑нибудь по голове прилетит.
Он починил водосток за полчаса, попутно заметил, что перила на крыльце еле держатся, и укрепил их. Алёна вынесла ему чай на веранду. Они сели на ступеньках и пили молча. Потом мужчина сказал:
— Я Виктор, живу через три дома. Лесник, недавно перевели из Вологды. Если что по хозяйству — стучите, я обычно дома по вечерам.
— Спасибо, — Алёна обхватила кружку ладонями. — Правда, спасибо.
Виктор кивнул, собрал инструменты и ушёл. Ни лишних вопросов, ни назойливого сочувствия — просто помог и ушёл.
Игорь звонил каждый вечер, но Алёна не брала трубку. Приходили сообщения: «Давай поговорим нормально», «Ты ведёшь себя как ребёнок», «Перезвони». Она читала их и откладывала телефон в сторону.
В субботу Алёна попросила Виктора заменить треснувшую ступеньку — Ксюша уже дважды чуть не подвернула ногу. Он пришёл днём и управился за час. Алёна позвала его на кухню, налила чаю, нарезала пирог. Они сидели и разговаривали: он рассказывал, как его перевели из Вологды, она — про работу в ресторане. Обычный, спокойный разговор, без лишних эмоций.
Вдруг за окном хлопнула автомобильная дверь. Алёна выглянула в окно и замерла — у калитки стоял Игорь.
Игорь открыл калитку, поднялся по ступенькам и вошёл в дом без стука. Он остановился в дверях кухни, увидел Виктора за столом с кружкой чая, Алёну напротив, тарелку с пирогом между ними. Лицо его вытянулось.
— Быстро ты, — сказал он, скрестив руки на груди. — Не успела уехать — уже нашла замену.
— Игорь, это сосед. Он ступеньку починил, я чаем угостила.
— Ну да. Чай, пирог, уютно так…
Виктор молча встал, коротко кивнул Алёне и вышел через заднюю дверь. Игорь проводил его взглядом.
— Мы с тобой всё уже обсудили, — спокойно сказала Алёна. — Ты сделал свой выбор, я — свой.
— А я, может, приехал прощения просить! Думал, одумаешься, вернёшься. А тут… — он кивнул на вторую кружку на столе. — Ну-ну. Удачи с чужими детьми и новым мужиком.
Развернулся и вышел. Хлопнул дверью машины, резко газанул — из‑под колёс полетел гравий.
Алёна стояла на кухне и прислушивалась к затихающему звуку мотора. Из‑за двери осторожно выглянул Артём.
— Тёть Алён, он больше не приедет? — тихо спросил мальчик.
— Не приедет, Артёмушка, — мягко ответила она.
Мальчик кивнул и впервые за две недели улыбнулся — коротко, одними уголками губ.
Через три дня в калитку снова постучали. На пороге стояла женщина в тёмно‑синем пальто, с папкой в руках.
— Добрый день. Ирина Сергеевна, служба опеки. Мне нужно поговорить о детях Марины Сергеевны Соловьёвой.
Ирина Сергеевна прошла в дом, внимательно осмотрела комнаты, заглянула в холодильник, задала множество вопросов: где спят дети, кто водит их в школу и садик, есть ли стабильный доход. Алёна отвечала спокойно, хотя внутри всё сжималось от тревоги.
— Вы понимаете, что без оформления опекунства мы обязаны определить детей во временное учреждение? — инспектор раскрыла папку и достала бланк.
— Никакого учреждения, — Алёна произнесла это так твёрдо, что женщина подняла глаза от бумаг и внимательно посмотрела на неё.
— Я оформлю опекунство. Скажите, какие документы нужны, я всё соберу.
Ирина Сергеевна окинула Алёну долгим, оценивающим взглядом. В этот момент на кухню заглянула Ксюша, подошла к Алёне и привычно взяла её за руку. Инспектор проследила за этим жестом, слегка смягчилась.
— Хорошо. Вот список, — она положила на стол несколько листов. — Справка о доходах, медицинское заключение, характеристика с места жительства. Сроки — месяц. Я приеду с повторной проверкой.
Она оставила бумаги и ушла. Алёна перечитала список трижды: двадцать четыре пункта. Справки, печати, комиссии… Но это были всего лишь бумаги — а с бумагами можно разобраться.
Виктор стал заходить каждые два‑три дня: то забор подправить, то петлю на калитке поменять, то дров наколоть на зиму. Однажды в воскресенье он появился с удочками в руках.
— Артём, рыбу ловить умеешь? — спросил он.
Мальчик стоял на пороге, засунув руки в карманы.
— Не‑а. Папа обещал научить, но… — он осёкся и опустил глаза.
— Ну вот и научу. Одевайся, речка ждать не будет.
Артём посмотрел на Алёну — та кивнула. Он быстро обулся и вышел вслед за Виктором. Вернулись они через четыре часа — грязные, замёрзшие, зато с ведром плотвы. Артём говорил без остановки: про то, как подсекать, про цаплю на берегу, про бобровую плотину выше по течению. Алёна слушала и не верила своим ушам: две недели из мальчика слова нельзя было вытянуть, а тут его словно прорвало.
— Дядя Витя сказал, что в следующий раз на обход возьмёт, — выпалил Артём, стаскивая мокрые кроссовки. — Можно?
— Можно, — улыбнулась Алёна и посмотрела на Виктора поверх головы мальчика. Тот стоял у калитки, тоже перепачканный, и просто кивнул — мол, всё нормально, пацану это нужно.
Алёна накормила их обедом. Виктор ел молча, потом отложил ложку.
— Это самые вкусные щи, которые я пробовал. Без шуток.
— Я же тебе рассказывала, шеф‑поваром в городе работала. Забыл, что ли?
— Не забыл. Вот к этому и веду. Слушай, Алён… Тут в посёлке нормальной работы почти нет, ты сама знаешь. А у тебя руки золотые. Что, если начать делать полуфабрикаты? Пельмени, вареники, котлеты. Люди тут покупают всякую ерунду в райцентре, а ты бы настоящее делала. Я с реализацией помогу — машина есть, могу по сёлам развозить.
Алёна хотела было отмахнуться, но задумалась. Деньги заканчивались, на работу в город она не вернулась — оставить детей не на кого. А готовить она умела лучше всего на свете.
— Давай попробуем, — наконец сказала она.
На следующий день Алёна оформила самозанятость — это позволяло официально принимать оплату и показать доход для опеки.
Начали с пельменей. Алёна лепила их по вечерам, когда дети засыпали. Тесто, фарш, специи — руки всё помнили. Виктор развозил продукцию по соседним деревням, оставлял партии в двух магазинах в райцентре. Через неделю позвонила продавщица:
— Привози ещё, разобрали за день!
Потом добавились вареники с картошкой, котлеты, голубцы. Ксюша с гордостью помогала раскатывать тесто — получалось криво, но она сияла. Артём подписывал этикетки аккуратным школьным почерком.
Зима прошла в работе. Виктор приходил каждый день, оставался всё дольше: сначала до ужина, потом до вечера. Однажды он допоздна возился с проводкой на втором этаже — старые провода грелись, тянуть было опасно. Закончил за полночь. Алёна, глядя на уставшего соседа, сказала:
— Оставайся, куда на ночь глядя.
Так он и остался. Через неделю привёз свои вещи — два баула и ящик с инструментами. Дети восприняли это как само собой разумеющееся: Артём за ужином просто подвинул свою тарелку, освобождая место, а Ксюша спросила:
— Дядь Вит, а ты теперь всегда с нами будешь?
Он посмотрел на Алёну. Та кивнула.
— Буду, — ответил Виктор.
К весне опекунство было оформлено: комиссия приехала, осмотрела чистый дом, увидела спокойных, ухоженных детей и убедилась в наличии стабильного дохода. Вопросов почти не возникло.
Летом Виктор привёз своего сына Кирилла — мальчика семи лет, вихрастого и такого же немногословного, как отец. Артём взял Кирилла за руку и повёл показывать бобровую плотину. К вечеру ребята вернулись закадычными друзьями. Кирилл освоился за считанные дни: с Артёмом они стали не разлей вода, а Ксюшу мальчик опекал почти как старший брат. На третий день Кирилл сам принёс тарелки на кухню и спросил:
— Тёть Алён, а что на ужин?
Алёна поймала себя на мысли, что этот дом больше не кажется чужим никому из них — все чувствовали себя здесь как дома.
Осенью, ровно через год, Алёна отправилась на кладбище. Берёзы уже пожелтели, как в ту роковую ночь. Она положила на могилу Марины букет хризантем и присела на скамейку рядом.
— Год уже, Мариш, — тихо произнесла она. — Артём в школе отлично учится, по математике пятёрки. Ксюша рисует — целые альбомы исписывает. Я обещала тебе и держу слово. Ты бы порадовалась за них.
Она посидела ещё немного, вслушиваясь в пение птиц, и направилась домой.
Дома, разбирая антресоль, Алёна наткнулась на старую тетрадку в клеточку. Открыла — и у неё перехватило дыхание. Аккуратным почерком Марины, с пометками на полях, были записаны рецепты — её, Алёнины рецепты. Щи с квашеной капустой, пельмени с бульоном, пирог с яблоками, котлеты по‑домашнему… Марина записывала их, когда Алёна приезжала в гости и готовила на всех. На первой странице значилось: «Алёнины рецепты. Чтобы не забыть».
Алёна прижала тетрадку к груди и замерла с закрытыми глазами. Не плакала — просто вспоминала все годы их дружбы: школьную столовую, тот самый чай, выпускной, редкие приезды в Берёзовку, когда они вместе готовили на большой кухне и хохотали до слёз. Было больно, но одновременно на душе стало тепло.
За ужином Алёна смотрела на полный стол: Артём увлечённо рассказывал Кириллу про школу, Ксюша рисовала что‑то на салфетке, а Виктор резал хлеб. Пять тарелок, пять кружек — и на полке всё та же голубая кружка Марины с поблёкшими ромашками.
Ксюша подняла голову от рисунка и протянула салфетку:
— Мама, смотри, это наш дом.
Алёна замерла с кастрюлей в руках. Слово повисло в воздухе — тёплое и лёгкое. Ксюша смотрела на неё снизу вверх и ждала. Виктор перестал резать хлеб. Артём с Кириллом притихли.
— Красивый дом, — Алёна поставила кастрюлю и взяла салфетку. На рисунке был изображён большой двухэтажный дом, рядом — пять фигурок разного роста и ещё одна маленькая: кот. — Очень красивый, Ксюш.
Девочка улыбнулась и снова взялась за карандаш. А Алёна всё стояла с салфеткой в руках. Мама. Её назвали мамой. Она отвернулась к плите, чтобы никто не заметил, как задрожали её губы.
Вечером, когда дети уснули на втором этаже, Алёна сидела на крыльце. Виктор вышел и присел рядом.
— Ты чего не спишь? — спросил он.
— Ксюша сегодня назвала меня мамой, — тихо ответила Алёна.
— Я слышал, — кивнул Виктор.
Они помолчали. Затем Алёна взяла его руку и положила себе на живот.
— И ещё кое‑что, — она посмотрела ему в глаза. — Нас скоро будет шестеро.
Виктор замер. Перевёл взгляд с её руки на живот, потом снова на неё.
— Ты… ты серьёзно?
— Сегодня сделала тест. Положительный.
— Подожди, — он встал, прошёлся по крыльцу, остановился, развернулся. — То есть ты… мы…
— Мы, — кивнула Алёна и рассмеялась — от его растерянного лица, от того, как он не мог подобрать слов, от всего сразу.
Виктор сел обратно, обнял её так крепко, как никогда раньше, уткнулся лицом в её волосы и тихо произнёс:
— Господи, Алён. Это же… Это лучшее, что ты могла мне сказать.
На крыльце царила тишина. Пахло свежим деревом от новых ступенек и прелой листвой из палисадника. Где‑то далеко, за лесом, кричала сова. Алёна смотрела на тёмный силуэт деревьев и впервые за очень долгое время не пыталась загадывать наперёд. Всё, что ей было нужно, уже было здесь — в этом доме, на этом крыльце, в тёплой руке на её животе.
Понравился рассказ? Подписывайтесь на наш канал и заходите в гости!