Галя замерла с подносом в руках. Слова свекрови прозвучали так громко, что их услышали все, кто сидел в холле отделения. Пару человек обернулись. Галя почувствовала, как щеки заливаются краской.
— Вы же знаете, у нас в столовой кормят только родственников больных, — продолжала Клавдия Михайловна, глядя на Галю в упор. — А вы тут каждый день как на работу ходите. Сначала завтрак, потом обед, потом ужин. И мужа своего притащили, и ребёнка.
— Клавдия Михайловна, я приношу еду Мише, — тихо ответила Галя, стараясь говорить спокойно. — Врач сказал, ему нужно усиленное питание после операции.
— Усиленное питание, — передразнила свекровь. — Я сорок лет в этой больнице проработала, знаю, что положено, а что нет. Положено больничная еда. А вы тут устроили ресторан.
Галя молча прошла мимо неё в палату. Руки дрожали. Она поставила поднос на тумбочку и села на стул рядом с кроватью мужа.
Миша лежал бледный, с капельницей в руке. После операции на кишечнике он потерял почти десять килограммов. Врач сказал: нужно много белка, витаминов, нормальной еды. А больничная еда — жидкая каша, кисель, бульон из пакетика.
— Не обращай внимания, — тихо сказал Миша, сжимая её руку. — Она всегда такая.
— Она при всех меня унизила, Миш. Сказала, что мы ходим сюда жрать. Что я вожу сюда всю семью, чтобы халявно поесть.
— Она старая, у неё характер тяжёлый.
— Сколько можно её оправдывать? — Галя выдернула руку. — Ты слышал, что она сказала? Она назвала нашего сына «выводком»!
Миша вздохнул и закрыл глаза.
— Галя, давай не сейчас. У меня сил нет ругаться.
Галя замолчала. Снова. Всегда одно и то же. Она терпит, молчит, а свекровь делает что хочет.
Вечером того же дня Галя сидела на кухне и смотрела в одну точку. Перед ней стояла тарелка с нетронутым ужином. Напротив сидел соседский мальчик Митя — ему было лет десять, он часто забегал к ним поиграть с их сыном. Но сегодня он пришёл не играть.
— Тёть Галь, — сказал он, заглядывая ей в глаза. — А вы знаете, что баба Клава каждый день в столовой берёт две порции обеда и несёт домой?
Галя подняла голову. Мальчик смотрел серьёзно, не моргая.
— Что ты говоришь, Мить?
— Я сам видел, — уверенно продолжал он. — Она после смены заходит в столовую, накладывает в контейнеры и уходит. Я у дежурной медсестры спрашивал, она сказала, что бабе Клаве положено как сотруднице.
— Она не работает уже пять лет, — медленно проговорила Галя. — Она на пенсии.
Митя пожал плечами:
— Ну, я не знаю. Но она каждый день так делает. И ещё она говорит, что её невестка — нахлебница.
Галя почувствовала, как внутри всё холодеет. Свекровь при всех обвинила её в том, что она ворует еду, а сама… сама таскает больничные обеды домой.
— Спасибо, Мить, — тихо сказала она. — Ты очень помог.
Мальчик убежал. Галя сидела и смотрела в темноту за окном. В голове крутились слова свекрови: «Вы почему сюда с выводком своим ходите». А сама она — пенсионерка, которая ворует у больницы.
На следующее утро Галя пришла в больницу раньше обычного. Она не пошла в палату к Мише, а села в коридоре, откуда было видно вход в столовую.
Ждать пришлось недолго. Около десяти часов из ординаторской вышла Клавдия Михайловна. Она оглянулась по сторонам, убедилась, что никого нет, и скользнула в столовую. Галя тихо подошла к двери и приоткрыла её.
Свекровь стояла у раздачи. Перед ней на столе лежали два пластиковых контейнера. Она быстро накладывала в них еду: котлеты, пюре, салат, кусок хлеба. Работница столовой — пожилая женщина в белом халате — стояла рядом и молча смотрела.
— Клава, ну сколько можно? — тихо сказала она. — Заведующая заметит.
— Не заметит, — отмахнулась Клавдия Михайловна. — Я тут сорок лет, имею право.
— Ты на пенсии.
— А тебя кто спрашивает? — огрызнулась свекровь.
Она закрыла контейнеры, сунула их в большую сумку и вышла из столовой. Галя едва успела отскочить за угол.
Сердце колотилось где-то в горле. Она своими глазами видела, как свекровь ворует. Прямо на её глазах. И при этом смеет обвинять её в том же самом.
Галя вошла в палату к Мише и села на стул. Молчала долго, собираясь с мыслями.
— Миш, — наконец сказала она. — Твоя мать ворует еду из больничной столовой.
Миша открыл глаза и уставился на неё.
— Что?
— Я сама видела. Она приходит каждый день, накладывает еду в контейнеры и уносит домой. Работница столовой ей ничего не говорит, потому что боится. А она при всех обвинила меня в том, что я приношу тебе нормальную еду.
Миша молчал. По его лицу пробежала тень.
— Ты уверена? — спросил он наконец.
— Абсолютно.
— И что ты хочешь делать?
Галя посмотрела на него. Она ждала, что он скажет: «Я с ней поговорю». Или: «Я во всём разберусь». Но он молчал.
— Ты не скажешь ей ничего? — спросила Галя.
— А что я скажу? — Миша отвёл глаза. — Она моя мать. Ей семьдесят лет. Если её поймают, будет скандал. Она всю жизнь в этой больнице проработала.
— А меня можно унижать при всех? А меня можно называть нахлебницей? А то, что она берёт еду, которую должны давать больным?
— Галя, ну она же не у больных берёт. Она у столовой берёт.
— Какая разница? Это воровство!
— Тише, — Миша приложил палец к губам. — Успокойся. Я сам разберусь.
Но Галя знала: он не разберётся. Он никогда ни в чём не разбирался, если дело касалось матери.
В тот же день Галя пошла к заведующей отделением. Женщина лет пятидесяти, с усталыми глазами и строгим голосом. Выслушала Галю, не перебивая.
— Вы понимаете, что это серьёзное обвинение? — спросила она.
— Я всё видела своими глазами, — твёрдо ответила Галя. — И у меня есть свидетель — работница столовой. И ещё соседский мальчик, который видел, как она уносит еду.
Заведующая вздохнула.
— Клавдия Михайловна — ветеран труда. Она проработала здесь сорок лет. Я не хочу поднимать шум.
— А я не хочу, чтобы меня при всех унижали, — сказала Галя. — Она обвинила меня в том, что я ворую еду для мужа. А сама ворует каждый день.
Заведующая помолчала, потом кивнула.
— Хорошо. Я разберусь.
На следующий день в столовой появилось объявление: «Еда для сотрудников — только при наличии пропуска. Контейнеры для выноса запрещены». И в холле дежурила медсестра, которая проверяла сумки.
Клавдия Михайловна пришла в ярость.
— Это ты настучала? — накинулась она на Галю в коридоре. — Ты, нищая, которая сюда со всей семьёй ходит жрать?
— Я приношу еду своему мужу, который после операции, — спокойно ответила Галя. — А вы воруете у больницы.
— Как ты смеешь! Я тут сорок лет!
— А я тут ни дня не работала, но меня вы называете нахлебницей.
Свекровь побагровела, сжала кулаки. Галя смотрела ей прямо в глаза. Она больше не боялась.
— Знаешь что, — прошипела Клавдия Михайловна. — Я тебе это припомню. Ты ещё пожалеешь.
— Угрожаете? — Галя достала телефон. — Хотите, я запишу?
Свекровь развернулась и ушла, громко хлопнув дверью.
Мишу выписали через неделю. Галя забрала его и сына и уехала к родителям. Сказала, что ей нужно время подумать. Миша звонил каждый день, просил прощения, клялся, что поговорит с матерью.
— Она обещала больше не приходить, — говорил он. — Она извинится перед тобой.
— Я не хочу её извинений, — отвечала Галя. — Я хочу, чтобы ты наконец понял: я не обязана терпеть унижения. И мой сын не обязан.
— Галя, ну прости меня. Я дурак.
— Ты не дурак, Миш. Ты просто слабый.
Она положила трубку.
Прошёл месяц. Галя сняла маленькую квартиру, устроилась на работу в бухгалтерию. Жить стало легче. Сын ходил в школу, Миша приезжал по выходным, привозил продукты, пытался наладить отношения.
— Мать уехала к сестре в другой город, — сказал он однажды. — Сказала, что ей здесь делать нечего.
— Хорошо, — коротко ответила Галя.
— Ты простишь меня?
— Я уже простила. Но жить вместе пока не готова.
Миша кивнул и не стал спорить.
Через месяц Галя узнала, что Клавдия Михайловна устроилась работать в другую больницу — в соседнем районе. Устроилась по знакомству, без документов. Галя могла бы сообщить куда следует, но не стала. Зачем? Свекровь сама себя наказала. Теперь она — нахлебница, которая ищет, где бы хапнуть.
Галя сидела на кухне своей новой квартиры и смотрела, как за окном падает снег. В руке кружка горячего чая. Напротив сидел Миша — он пришёл с сыном, принёс пирожки.
— Мама, папа сказал, что бабушка уехала, — сказал сын, жуя пирожок. — И больше не придёт.
— Да, — улыбнулась Галя. — Не придёт.
— А почему?
— Потому что люди иногда делают неправильные вещи, и им нужно время подумать.
Сын пожал плечами и побежал играть. Галя и Миша остались вдвоём.
— Я хочу вернуться, — тихо сказал Миша. — Я всё понял. Я больше не буду молчать.
Галя посмотрела на него. В его глазах была вина, но была и надежда.
— Я не обещаю, что всё будет легко, — сказала она. — Но мы можем попробовать.
Миша взял её за руку. За окном падал снег, крупными хлопьями ложился на карнизы, на деревья, на город. Галя чувствовала, как внутри разливается тепло.
Она не победила свекровь. Она просто перестала бояться. И это было важнее любой победы.