Глава 6 / Начало
Я уже заканчивал варить средство от пьянства, как в комнату ворвался запыхавшийся мальчишка.
— Ты ведьмак? — немного отдышавшись, поинтересовался он.
— Ну, допустим.
— Что мне твоё «допустим»? Мне надо чётко: ведьмак или только называешься им?
— Ты глянь, — повис над пришедшим Василий. — Это чей такой борзой? Не наш, не деревенский. Что-то не припомню и в родственниках такого конопатого.
И в самом деле, лицо у мальчишки словно кто-то нарочно перепачкал в коричневой краске: крупные веснушки сидели так густо, что на переносице и щеках они сливались в сплошные рыжеватые пятна. При этом цвета волос было не разглядеть — на мальчишке сидел матерчатый треух, плотно облегающий голову и сползающий почти на брови. Из-под шапки выбивались лишь несколько соломенных, выгоревших на солнце прядей. На нём была заплатанная рубаха неопределённого цвета и широкие, явно с чужого плеча, штаны, несколько раз подвёрнутые наверху, чтобы не волочиться по земле. Одну руку он держал за спиной.
— А ты чей вообще будешь? — поинтересовался я, выдавая слова Василия за свои. Пацан-то призрака не слышит. — Вась, глянь, чего пацан прячет.
— Пальцы крестиком. Боится тебя, — отозвался Василий.
Мальчишка затравленно оглянулся, никого не обнаружил и с вызовом, больше похожим на отчаянную браваду, глянул на меня.
— Ошибся ты, дядька. Не Василий я, Петрушкой мать назвала, да сама и сгинула. А деревня Петькой кличет. — И он на всякий случай снова обернулся, будто ожидал увидеть за спиной кого-то невидимого.
— Ага, понятно, — кивнул я головой. — Поэтому стучаться ты не умеешь? В вашей деревне все так ходят — дверь с ноги открывают? Пальцы-то крестиком чего держишь? Боишься меня?
— Так чего? Я ничего... — мальчишка нехотя сунул руку в карман. — Бабка Груня так велела сделать, чтобы, значит, не заморочил ты меня.
— Нужен ты мне больно, морок на тебя ещё тратить, — ухмыльнулся я.
— Тю, так с Бобровки, что ль? — вспомнил что-то Василий. — Точно, с Бобровки. Грунька старая ведьма там и живёт.
— Бабка Груня — ведьма? — поинтересовался я. — С Бобровки?
— Так она самая, — опешил мальчишка. — А я тебя не знаю.
— А ты что, всех ведьмаков знаешь?
— Вообще ни одного, — мотнул пацан головой. — Она и послала.
— Ты мне сегодня расскажешь, зачем послала? — уже рассердился я.
— Ща! — мальчишка прикрыл глаза и заговорил наизусть, видно, выучил послание слово в слово. — У нас страшное и непонятное творится. Бабы ваши сказали — ведьмак пришёл. Сам. Из лесу. А у нас могилы все изрыты. А вчерась Ленка, Толика-плотника жена, сгинула. Пошла завтрак Толику нести — и не вернулась. — Мальчишка открыл глаза и заговорил уже быстрее, захлёбываясь словами. — Бабка Груня велела: ежели ты не шарлатан с ярмарки, чтобы поспешал. Она на сегодня ещё дома запечатает, а потом сил у неё не будет. — Он вдруг замолчал, глянул с внезапным, почти детским любопытством. — Ведьмак, а как это — запечатает? — без всякого перехода поинтересовался Петька. Я не сразу понял, что вопрос этот уже лично от него, от перепуганного, но жадного до всего неведомого пацана.
— Нежить в дома не пустит. Чтобы люди спали спокойно, — задумчиво ответил я. — Давно могилы вывороченные?
— Не знаю, — замотал мальчишка головой и вдруг выпучил глаза. — А как же я ехал? Мимо кладбища-то...
— Так ты днём ехал, — пожал я плечами.
— Так, а сейчас с тобой в ночь? Я не поеду, — выпалил пацан и решительно уселся на пороге, обхватив колени руками.
— И я не поеду. Мне днём там осмотреться надо. Погостника увидеть, поговорить, а уж потом решение принимать, — почесал я в затылке, с лёгкостью вспоминая алгоритм действий.
— Тогда я распрягать, — выдохнул Пётр и вышел на улицу.
— Кого распрягать? — поинтересовался я у Василия.
— Так лошадь, — ответил призрак, выглянул на улицу и тут же повернул голову ко мне: — Две лошади, — уточнил он. — Одну для тебя, одну для Петьки.
— Я не умею на лошади, — растерялся я.
— А чё уметь? Сёл да ехай, — отмахнулся призрак и совсем вылетел на улицу.
К вечеру потянулись ко мне люди. Все, кому я делал сборы трав и настои. Надо на улице навес сделать — столько грязи натаскали. Люди как работали в огородах, так и топали ко мне, неся на ногах и руках куски земли. Не дело это. Да и вообще, дом есть дом. Его в порядке держать надо. Призову я всё-таки домового. Не могу жить в мёртвом доме. Сейчас схожу к жрецу, познакомлюсь, а уж потом и за призыв возьмусь.
— Вася, покажи, где роща у вас священная?
— Ты же ведьмак, тебе зачем? — удивился призрак.
— Роща священная, к богам мне надо, — пояснил я. — Да и со жрецом вашим хочу познакомиться.
— А ну как проклянёт? Не боишься?
— Не боюсь, — отмахнулся я.
Петрушка сидел на земле у крыльца и что-то жевал. Блин, я и забыл, что гость у меня.
— Ты чего в дом-то не заходишь? — поинтересовался я.
— Так не приглашали, — потупил взор мальчишка.
— Ты чего? — не понял я его поведения. — То с ноги дверь открываешь, то скромным вдруг стал.
— Ага, бабке Груне пожалуешься, а она уши надерёт, — буркнул пацан.
— Не пожалуюсь, — чуть не засмеялся я. — Иди в дом. Каша на печи, поешь. Я по делам схожу и вернусь.
Пройдя через всю деревню, обогнув холм, перед которым она стояла, я оказался на хорошо утоптанной тропинке, ведущей к высоким деревьям. Деревья были явно посажены — роща имела форму правильного круга. Вокруг неё был выкопан ров, наполненный водой, по-видимому, проточной. Течения видно не было, но вода во рву стояла чистая, не застойная. В саму рощу через ров был перекинут узкий мосток без перил — два человека не разминутся. Больше складывалось впечатление, что роща не только священная, но и служит для обороны.
Пройдя мосток, я попал в тенистую аллею. Земля под деревьями была ухожена: видно, прошлогодние листья убирались, молодняк вырубался. Аллея заканчивалась круглой, очень круглой поляной, на которой стояли идолы. Вот Перун — узнал я сразу бога-громовержца. Вот Макошь — богиня женская. А это Велес — идол выглядел намного сердитее, чем бог, с которым я разговаривал утром. А вот Мара. Самая прекраснейшая из богинь. И мои губы сами собой, на распев, зашептали:
Мара-Марушка, хозяюшка-матушка,
Дозволь ныне тя величати,
Не расточать, но собирать...
Я читал древние слова, и странное тепло разливалось в груди — будто кто-то невидимый слушал меня из самой глубины холода.
— Чего это нежить в священном месте делает? — раздалось за моей спиной, как только я закончил молитву. Я даже вздрогнул от неожиданности. Медленно обернулся и наткнулся на серый балахон. Капюшон говорившего был накинут на голову так, что лица не разглядеть. Но ауру... её не спрячешь.
— Здравствуй, внук Кощеев, — чуть наклонил я голову, показывая свою вежливость. — Вот богине пришёл помолиться.
— Так спят боги-то. Кто их сейчас помнит? Вот Велесу поклоняются — он и откликается.
— Так и я Мару хочу разбудить.
— Разбуди. А кому нужна она будет?
— Найдутся последователи. Зимы разве у вас нет? Карачун да Мара — владыки зимнего времени.
— Оно-то так, — вздохнул жрец, и в этом вздохе послышалась такая усталость, словно он нёс на плечах тяжесть сотен прожитых зим. — Да только люди верить богам перестали. После того как земля горела, верующих мало осталось.
— На то ты и жрец, чтобы людей к вере истинной привести.
— Ты нежить мне нотацию пришёл читать? — в голосе его послышался не гнев, а скорее усталое удивление.
— Не по своей воле я здесь нежитью. Мне понять надо, кто я. А уж потом думать, как отсюда выбираться.
— А никак, — тихо, без насмешки сказал кощеич. — Жить, людям помогать. Кто тебя там ждёт? Семьи у ведьмака быть не должно. А люди везде помощи ждут. В нашем мире — так втройне.
«Ведьмак не может иметь семьи», — закрутилась в голове фраза. Жгучая, холодная, как первый лёд на реке. А кощеич тем временем продолжал, и в голосе его вдруг проступило что-то почти человеческое, тёплое:
— Раз ты здесь... значит, здесь нужнее.
Он умолк, помедлил, а потом медленно, словно принимая трудное решение, снял капюшон.
На меня глянули холодные, васильковые глаза. Такие светлые и чистые, что в них, казалось, отражалось само северное небо. Узкий рот чуть растянулся в едва заметной, но не злой улыбке — скорее понимающей, как у того, кто видел уже столько, что его трудно удивить или рассердить. Впалые щёки чисто выбриты. Волевой подбородок. И странное дело — в этом лице, которое должно было быть страшным (всё-таки Кощеев внук!), было что-то невыразимо печальное и родное.
— Ты же знаешь, — сказал он уже тише, — я живу долго. Знаю много. Нужен будет совет — приходи. Знаниями поделюсь.
— Старейшина? — вырвалось у меня, и я сам удивился этому слову.
— Так нас когда-то называли, — чуть склонил голову набок кощеич, и в этом движении вдруг почудилась древняя, несгибаемая стать. — Отдел возрождать будем?
— Отдел? — Голова отозвалась сильной болью, словно кто-то вогнал стрелу прямо в мозг. Я застонал, прижав ладонь к виску.
— Разберись в себе сначала, ведьмак, потом поговорим, — совсем тихо, почти по-отечески произнёс кощеич. Он помедлил, глядя на меня с неожиданным участием. — Имя твоё я знаю. А меня звать Леонидом. До встречи, ведьмак. Ходящий близ смерти.
Он развернулся и пошёл прочь, и в его удаляющейся фигуре, в этом мешковатом балахоне, было столько одинокой, никому не нужной вечности, что у меня вдруг защемило в груди. Я окликнул его уже почти безотчётно:
— Леонид!
Он остановился, не оборачиваясь.
— Спасибо... что не проклял.
Он молча кивнул — одно короткое движение головы — и скрылся между деревьями, растворился в сумерках, будто его и не было. Только тихий треск веток под ногами ещё несколько мгновений нарушал тишину священной рощи.