В ночь с 25 на 26 апреля 1986 года в зале управления четвёртого энергоблока Чернобыльской АЭС шёл ожесточённый спор. С одной стороны — заместитель главного инженера станции Анатолий Дятлов, требовавший немедленно провести запланированный эксперимент. С другой — несколько молодых инженеров, утверждавших, что в текущих условиях эксперимент опасен и его нужно отложить. Спор шёл несколько часов, иногда на повышенных тонах. Дятлов кричал, угрожал увольнением, давил авторитетом. Он своего добился. Эксперимент начался в 1:23 ночи 26 апреля. Через сорок секунд после начала прозвучал взрыв, разрушивший реактор. Так началась крупнейшая техногенная катастрофа в истории человечества.
Чтобы понять, как это стало возможным, нужно представить, что должно было произойти в ту ночь. Эксперимент, ради которого собрался ночной коллектив, имел вполне разумную задачу. Реактор РБМК-1000 нуждался в постоянном электропитании для работы насосов системы охлаждения. Если бы внешнее электроснабжение пропало (например, при аварии в сети), реактор должен был оставаться охлаждаемым за счёт собственного турбогенератора, который ещё какое-то время крутился бы по инерции. Цель эксперимента — точно измерить, сколько времени турбогенератор может обеспечивать насосы своей остаточной энергией.
Это была инженерная задача, не имеющая никакого отношения к ядерной физике в обычном смысле. Эксперимент должен был проводиться при снижении мощности реактора до определённого уровня, отключении части систем защиты (чтобы они не помешали ходу эксперимента) и затем имитации обесточивания. На бумаге всё выглядело безопасным. Подобные эксперименты уже проводились на других АЭС, в том числе на самой Чернобыльской станции.
Однако подготовка к эксперименту в ночь с 25 на 26 апреля пошла не так с самого начала.
Первоначально эксперимент планировалось провести днём 25 апреля. Дневная смена готовилась к нему весь день. Мощность реактора начали постепенно снижать с 13 часов. Однако в три часа дня диспетчер «Киевэнерго» попросил отложить остановку реактора, так как в энергосистеме Украины возник дефицит мощности. Реактор остался работать на половинной мощности почти девять часов. К ночи разрешение на эксперимент наконец было получено. Но к этому времени на смену пришла ночная команда, не готовившаяся к эксперименту специально.
Это первая важная деталь. Эксперимент должен был проводиться дневной сменой, имевшей подробный инструктаж и техническую подготовку. Ночная смена эксперимент знала только в общих чертах. Старший инженер управления реактором (СИУР) Леонид Топтунов, 25-летний инженер, проработал на этой должности всего четыре месяца. Никогда раньше он не управлял реактором при таких низких мощностях.
Когда около полуночи начали снижать мощность с 1600 мегаватт до запланированных 700-1000 мегаватт, Топтунов допустил ошибку. По одной из версий, он слишком резко передвинул регулирующие стержни. По другой, сработали особенности самой системы автоматического регулирования. В результате мощность упала не до 700 мегаватт, а до 30 — практически до остановки реактора.
В этом состоянии реактор оказался в крайне неустойчивом режиме. По правилам эксплуатации РБМК-1000, при падении мощности ниже 700 мегаватт реактор положено было полностью остановить и не запускать снова в течение суток. Это правило существовало по физическим причинам — при низкой мощности в активной зоне накапливался ксенон, изотоп, поглощающий нейтроны. Это явление, известное в ядерной физике как «ксеноновое отравление», делало реактор крайне трудным в управлении.
В ночь с 25 на 26 апреля 1986 года правильным решением было бы остановить реактор и отложить эксперимент. Это означало бы провал всей подготовительной работы дня. Это означало бы личные проблемы для тех, кто отвечал за эксперимент. И это означало бы конкретные неприятности для заместителя главного инженера Анатолия Дятлова, который курировал эксперимент с самого начала.
Дятлов принял другое решение. Он приказал не останавливать реактор, а попытаться поднять мощность для продолжения эксперимента.
И вот здесь начался тот самый многочасовой спор, ставший предметом многих расследований и судебных процессов в последующие годы.
По свидетельствам выживших участников ночи, операторы Топтунов и его начальник смены Александр Акимов несколько раз пытались доказать Дятлову, что продолжать эксперимент в этих условиях опасно. По правилам, реактор уже находился в недопустимом для эксплуатации состоянии. Уровень ксенонового отравления был критическим. Количество поднятых регулирующих стержней (отвечающих за поглощение нейтронов и контроль реакции) уменьшилось ниже минимально допустимого. По нормативам эксплуатации, в активной зоне должно было оставаться не менее 15 регулирующих стержней. По их подсчётам, в реакторе оставалось около 6-8 стержней. Реактор фактически потерял управляемость.
Дятлов отвергал эти возражения. По разным свидетельствам, его аргументы сводились к нескольким пунктам. Программа эксперимента согласована на самом высоком уровне. Подготовка идёт уже двенадцать часов. Откладывать сейчас означает признать провал. Ситуация хоть и нестандартная, но реактор всё же работает. Нужно довести дело до конца.
По свидетельству выжившего инженера Александра Ювченко, в какой-то момент молодой Топтунов прямо отказался выполнять команду на подъём мощности. Дятлов накричал на него, пригрозил увольнением и переводом на менее престижную должность. Топтунов в итоге уступил.
Спор шёл несколько часов в общей сложности. Точное время трудно восстановить, потому что часть документов того периода сгорела при последующей аварии, а свидетельства участников расходятся в деталях. Но общая картина ясна. В ночь с 25 на 26 апреля 1986 года несколько инженеров четвёртого энергоблока Чернобыльской АЭС в течение многих часов пытались убедить начальство, что продолжение эксперимента опасно. Дятлов настоял на продолжении.
В 1 час 23 минуты 4 секунды началась последняя стадия эксперимента. Был перекрыт впуск пара на турбогенератор. Тот начал замедляться, как и было запланировано. Через несколько секунд мощность реактора начала резко расти — гораздо быстрее, чем ожидалось.
В 1:23:40 старший инженер управления Акимов нажал кнопку аварийной защиты АЗ-5. Эта кнопка должна была мгновенно опустить все регулирующие стержни в активную зону и заглушить реактор. Но из-за конструктивной особенности этих стержней (с нижними графитовыми наконечниками) при их опускании в первые секунды произошёл не остановочный, а наоборот, ускоряющий эффект. Мощность реактора начала расти не на проценты, а в сотни раз за доли секунды.
В 1:23:44 первый взрыв сорвал двухтысячетонную верхнюю плиту реактора. Через несколько секунд произошёл второй взрыв, разрушивший здание реакторного зала. В атмосферу было выброшено около 8 тонн радиоактивного топлива и сотни тонн графитовой кладки. Облако радиоактивных продуктов в первые часы достигло высоты более километра.
Дальнейшие события известны. Тридцать один человек погиб от острой лучевой болезни в первые недели после аварии (включая Акимова и Топтунова, оба умерли мучительной смертью в больнице № 6 в Москве). Около 600 тысяч ликвидаторов прошли через Чернобыльскую зону в первые годы. По разным оценкам, отдалённые последствия аварии (онкологические заболевания, сокращение продолжительности жизни) затронули десятки тысяч человек. 350 тысяч человек были эвакуированы из загрязнённых районов. Чернобыль навсегда остался синонимом крупнейшей техногенной катастрофы XX века.
И вот теперь о судьбе Анатолия Дятлова. После аварии он, несмотря на сильное облучение, был жив. Дятлов вышел из четвёртого блока через несколько часов после взрыва, лично прошёл по разрушенному зданию, оценивая обстановку. Получил дозу облучения около 390 рентген (смертельной считается доза от 600 рентген, но и 390 — крайне опасно). Несколько месяцев лечился в Москве в той же больнице № 6, в которой умерли Акимов и Топтунов. Выжил.
В 1987 году Дятлов был осуждён по статье 220 УК Украинской ССР («нарушение правил безопасности на взрывоопасных предприятиях») на 10 лет лишения свободы. В 1990 году он был освобождён досрочно по состоянию здоровья. Прожил после этого ещё пять лет. Умер в декабре 1995 года в Киеве от сердечного приступа на фоне последствий лучевой болезни.
В последние годы жизни Дятлов категорически отказывался признавать свою личную ответственность за катастрофу. В нескольких интервью и в собственной книге «Чернобыль. Как это было», написанной незадолго до смерти, он настаивал, что главной причиной аварии были конструктивные недостатки реактора РБМК-1000, а не действия персонала. По его версии, инженеры в ту ночь действовали правильно, реактор взорвался из-за дефекта системы аварийной защиты, и обвинять операторов — несправедливо.
В этой позиции есть существенная доля истины. Современные ядерщики действительно признают, что реактор РБМК-1000 имел серьёзные конструктивные недостатки, и эти недостатки сыграли роковую роль в катастрофе. Особенно опасным был так называемый «концевой эффект» регулирующих стержней — то самое явление, при котором опускание стержней в первые секунды наоборот увеличивает мощность, вместо того чтобы её снижать. Этот дефект был известен ещё до Чернобыля по аварии на Ленинградской АЭС в 1975 году. О нём писали в служебных отчётах. Но эта информация была засекречена и не дошла до операторов Чернобыльской АЭС.
Иными словами, Дятлов был отчасти прав. Если бы реактор был спроектирован безопаснее, последствия его действий были бы значительно меньшими. Возможно, ничего бы вообще не произошло.
И в то же время это не снимает с него ответственности. Дятлов был опытным ядерщиком с многолетним стажем работы на реакторах. Он знал правила безопасности. Он лично нарушил несколько из них в ту ночь. Когда инженеры предупреждали его об опасности, он на них накричал и заставил продолжать. Если бы он в какой-то момент остановил эксперимент и отложил его на сутки — даже зная о конструктивных недостатках реактора — катастрофы бы не произошло.
Что осталось от этой истории. Прежде всего, она показывает классическую модель «организационной аварии». Чернобыль не был катастрофой одного человека или одной ошибки. Это была катастрофа целой системы, в которой соединились конструктивные дефекты, информационная закрытость, культура «выполнения плана любой ценой» и личностные характеристики конкретных людей. Каждая отдельная составляющая по отдельности могла бы не привести к катастрофе. Все вместе — привели.
Во-вторых, история Дятлова стала классическим примером того, как один человек, наделённый властью в иерархической системе, может перевесить здравые предупреждения подчинённых. В ту ночь несколько инженеров знали правильный ответ. Они говорили правильные слова. И их не услышали. Не потому что Дятлов был злодеем. А потому что он был начальником.
И в-третьих, есть в этой истории трагический параллелизм с другими подобными случаями. Космический челнок «Челленджер» взорвался в 1986 году, в том же самом году, потому что инженеры NASA предупреждали о возможной поломке резиновых уплотнителей, а руководство решило, что предупреждения преувеличены. Космический челнок «Колумбия» сгорел в 2003 году по той же причине — инженеры видели угрозу, начальство отмахнулось. Боинг 737 MAX разбивался в 2018 и 2019 годах, потому что инженеры компании сигнализировали о проблемах с системой управления, а менеджмент торопился вывести самолёт на рынок. Каждый раз — один и тот же образец. Технические специалисты видят опасность. Управленцы её игнорируют. Катастрофа происходит.
Чернобыль был первой и крупнейшей из этих катастроф современности. И, к сожалению, не последней.
А вы как считаете, можно ли в принципе создать систему, в которой технические специалисты могли бы остановить опасное решение начальства? Или человеческая природа такова, что подобные катастрофы будут происходить всегда? Делитесь в комментариях.