Раскладушку Катя купила сама — три года назад, когда у племянницы была свадьба в Тюмени и надо было где-то ночевать. С тех пор она жила в кладовке, свёрнутая и перетянутая старым ремнём от сумки. Катя про неё почти забыла. Но в пятницу вечером свекровь зашла на кухню с видом человека, который уже всё решил.
— Катюш, я вот что думаю, — сказала Людмила Николаевна, облокотившись о холодильник. — Коля с Леной приедут в субботу. С детьми. Ты же понимаешь, в гостиной им места мало, а Павлушина комната пустая стоит.
— Павлушина комната не пустая, — сказала Катя. — Там его вещи.
— Ну вещи — это вещи. Их можно и убрать. А ты пока на кухне поспишь, здесь диванчик есть.
Катя в этот момент мыла тарелку. Она не сразу ответила. Вытерла руки о полотенце, повернулась.
— На кухне дивана нет, — сказала она. — Там стоит табуретка и маленький шкаф.
— Ну раскладушку можно поставить, — не смутилась свекровь. — У нас же есть где-то раскладушка?
— В кладовке, — подтвердила Катя. — Но я на ней спать не буду.
Людмила Николаевна посмотрела на неё с таким выражением, будто Катя сказала что-то неожиданное и немного неприличное. Потом вздохнула — медленно, через нос.
— Катюш, ну Коля же родной племянник Серёжи. Они три года не виделись. С детьми приедут, с Леночкой. Не в гостинице же им жить.
— Никто не говорит про гостиницу, — сказала Катя. — Пусть живут в гостиной. Там диван раскладывается, есть кресло. Дети маленькие, им много не надо.
— В гостиной телевизор, — сказала свекровь, как будто это всё объясняло.
— Телевизор можно не включать.
Людмила Николаевна снова вздохнула. На этот раз с той особенной интонацией, которую Катя за семь лет изучила хорошо — интонация человека, вынужденного иметь дело с непонятливыми.
— Ты же понимаешь, что это неудобно. Дети будут шуметь, Лена встаёт рано. Им нужна отдельная комната.
— Тогда пусть едут, когда Паша вернётся, — сказала Катя. — У Паши своя комната, он хозяин своих вещей. Я его вещи трогать не буду.
Она взяла следующую тарелку и снова повернулась к раковине.
Свекровь постояла ещё немного. Потом ушла в коридор, и Катя услышала, как она звонит Серёже.
Серёжа позвонил через двадцать минут.
— Кать, ты чего? — голос у него был такой, каким он говорил, когда хотел казаться спокойным. — Мама говорит, ты отказываешься Кольке комнату дать.
— Я отказываюсь трогать Пашины вещи без его разрешения, — сказала Катя. — Это разные вещи.
— Ну Паша же не против, он вообще не знает.
— Вот и спроси его.
Пауза.
— Он в экспедиции, там связь плохая.
— Значит, подождём, пока связь будет.
— Кать.
— Серёж.
Он помолчал. Потом сказал уже другим тоном — тем, которым обычно предварял фразу «ну ты же понимаешь»:
— Ну ты же понимаешь, что Коля едет специально. Они давно не виделись. Мама очень хочет.
— Мама может хотеть сколько угодно, — сказала Катя. — Но решать, куда класть Пашины вещи, буду не я и не она.
Серёжа повесил трубку. Не грубо — просто закончил разговор, как делал всегда, когда не знал, что ответить.
Катя поставила тарелку в сушилку, вытерла руки и пошла в спальню.
---
Коля с Леной приехали в субботу в половине двенадцатого. С двумя чемоданами, коляской и мальчиком лет четырёх, который немедленно пошёл исследовать квартиру. Лена была приветливой и немного усталой — длинная дорога, ребёнок в машине, всё это читалось на её лице. Коля был громким, как всегда, сразу занял полкухни своим присутствием, обнял свекровь, потрепал Серёжу по плечу.
Катя сварила кофе. Нарезала колбасу и сыр. Поставила на стол хлеб.
— Катюш, ты такая молодец, — сказала Лена и взяла чашку. — Я так устала в дороге. Феде семь часов объясняла, что надо сидеть тихо.
— Мальчики в машинах плохо сидят, — сказала Катя.
— Это точно, — Лена засмеялась.
Людмила Николаевна пришла на кухню, посмотрела на накрытый стол и сказала:
— Катюш, а где раскладушка?
Катя налила себе кофе.
— В кладовке.
— Ну так надо достать. Коле с Леной же где-то спать.
— Они в гостиной спят, — сказала Катя.
Лена посмотрела на неё, потом на свекровь. Коля, кажется, не слушал — он что-то говорил Серёже про дорогу.
— Мы в гостиной прекрасно поместимся, — быстро сказала Лена. — Там диван большой. Федю на кресло положим.
— Диван раскладывается, — подтвердила Катя. — Там нормально.
Людмила Николаевна вышла из кухни с видом человека, который временно отступает, но не сдаётся.
За обедом было шумно и хорошо. Федя ел только макароны и отказался от котлеты, Коля рассказывал про работу, Серёжа смеялся громко, как всегда смеялся в присутствии брата — немного другим смехом, более молодым. Лена помогала убирать со стола.
— Ты давно здесь? — спросила она Катю вполголоса.
— Семь лет, — сказала Катя.
— А-а. — Лена помолчала, вытирая тарелку. — Людмила Николаевна... она всегда такая?
— Какая?
Лена улыбнулась, чуть виновато.
— Ну. Энергичная.
Катя поставила кастрюлю.
— Да. Всегда.
---
Вечером, когда Коля с Федей уснули в гостиной — Серёжа лично убедился, что диван раскладывается нормально, — Людмила Николаевна снова пришла к Кате. Катя сидела на кухне с книгой, пила чай.
— Катюш, — свекровь присела напротив. Голос у неё был другой — без той интонации, без вздохов. Просто голос. — Я хочу поговорить.
— Хорошо, — сказала Катя.
— Ты понимаешь, что я не хотела тебя обидеть?
— Понимаю.
— Просто Коля — он родня. И мне хотелось, чтобы им было удобно. — Она положила руки на стол. Руки у неё были немолодые, с выступающими венами. — Я, может, не так сказала. Про кухню.
— Может, — согласилась Катя.
Людмила Николаевна помолчала.
— Ты злишься?
— Нет, — сказала Катя. Это была правда. Злость — это когда горячо. У неё было холодно и очень ясно. — Я не злюсь. Но я хочу, чтобы вы поняли одну вещь.
— Какую?
— Это мой дом, — сказала Катя. — Я живу здесь семь лет. Я здесь убираю, готовлю, плачу за коммунальные услуги. И мыкаться на кухне ради вашей семьи я не собираюсь. Не потому что мне жалко. А потому что это неправильно — предлагать хозяйке дома спать на раскладушке на кухне, пока гости занимают комнаты.
Людмила Николаевна смотрела на неё.
— Ты сказала «вашей семьи», — произнесла она наконец. — А ты чья семья?
— Я Серёжина жена, — сказала Катя. — Это другое.
Она закрыла книгу и пошла убирать раскладушку. Та так и стояла в коридоре — свекровь, видимо, достала её сама, пока все сидели за обедом.
Катя взяла раскладушку, отнесла в кладовку и убрала на полку. Застегнула ремень. Закрыла дверь.
---
Серёжа ждал её в спальне. Сидел на краю кровати, смотрел в телефон. Когда она вошла, поднял голову.
— Ты правда убрала раскладушку? — спросил он.
— Правда.
— Мама расстроилась.
— Вижу.
Он помолчал. Потом отложил телефон.
— Кать. Я понимаю, что ты права. Но ты не могла просто... не делать из этого историю?
Катя сняла свитер, повесила на спинку стула.
— Никакой истории нет, — сказала она. — Коля с Леной спят в гостиной. Все довольны.
— Мама не довольна.
— Мама хотела, чтобы я спала на кухне. Я не согласилась. Это не история, Серёж. Это просто разговор.
Он потёр лицо ладонями.
— Ты иногда такая...
— Какая?
— Непробиваемая.
Катя легла и взяла книгу.
— Это комплимент, — сказала она.
Серёжа лёг рядом. Какое-то время они лежали молча. Из гостиной доносилось Федино сонное сопение — дверь была приоткрыта.
— Паша разрешил бы, — сказал Серёжа тихо. — Комнату.
— Может, и разрешил бы. Надо было спросить.
— Там связь плохая.
— Я знаю.
Ещё пауза.
— Ты правда не злишься? — спросил он.
— Правда.
— На маму?
— На маму тоже.
Он помолчал.
— Я иногда не понимаю тебя.
— Это нормально, — сказала Катя и перевернула страницу.
---
На следующее утро Людмила Николаевна приготовила завтрак. Это было неожиданно — обычно по воскресеньям завтрак готовила Катя. Но свекровь встала раньше всех, нажарила оладьев и поставила на стол сметану в маленькой миске — той, которая с синим узором, которую Катя любила.
Катя пришла на кухню, увидела оладьи и сметану.
— Спасибо, — сказала она.
— Садись, — сказала Людмила Николаевна. И ничего больше.
Они позавтракали вдвоём, пока остальные спали. Федя прибежал через десять минут, сонный и взлохмаченный, потребовал оладьи без сметаны и с вареньем.
— Вот это правильно, — сказала свекровь и полезла в буфет за вареньем.
Катя пила кофе и смотрела в окно. На улице было серо и холодно, по стеклу стекали капли. Где-то в городе Паша шёл по горам с рюкзаком или ждал у костра, пока наладится связь. Его вещи лежали в его комнате, как и должны были лежать.
Феде налили варенья — много, больше чем надо.
— Ещё, — потребовал он.
— Куда ещё, — сказала свекровь, но налила.
---
В понедельник, перед отъездом, Лена пришла к Кате на кухню. Катя мыла термос — Серёжа всегда брал термос на работу, и каждый понедельник термос надо было мыть изнутри ершиком.
— Я хотела сказать, — начала Лена. — Ты правильно сделала. Со спальней. Мы прекрасно поспали в гостиной.
— Я рада, — сказала Катя.
— Коля сначала ворчал, — призналась Лена. — Но это Коля. Он всегда ворчит, а потом привыкает.
— Знаю, — Катя поставила термос на полотенце.
Лена помолчала.
— Людмила Николаевна... она тебя любит, ты знаешь?
— Знаю.
— Просто она не умеет иначе. Ну вот так она устроена. Всё контролировать.
— Я понимаю, — сказала Катя.
— Но ты молодец, что держишь границу.
Катя посмотрела на неё. Лена была искренней — это читалось в том, как она держала руки, в том, что не отводила взгляд.
— Просто живу, — сказала Катя.
Лена кивнула. Потом они обе принялись помогать грузить чемоданы, Федя требовал взять с собой магнит с холодильника, Коля говорил, что они опоздают, Серёжа нёс коляску вниз.
Людмила Николаевна стояла в дверях и смотрела, как они уходят. Когда лифт закрылся, она повернулась к Кате.
— Закрой дверь, — сказала она. — Сквозняк.
Катя закрыла дверь.
---
Вечером позвонил Паша. Связь появилась на час, он звонил с чужого телефона, голос был далёким и немного смазанным.
— Привет, Кать. Как вы там?
— Нормально. Коля приезжал.
— А. И как?
— Нормально. Поели, поговорили. — Она помолчала. — Твоя мама хотела им твою комнату дать.
— А ты что?
— Не дала.
Пауза. Потом — смех. Тихий, но настоящий.
— Правильно, — сказал Паша. — Там мой телескоп. Коля его точно бы уронил.
— Я знаю.
— Спасибо.
— Не за что, — сказала Катя.
Они ещё немного поговорили — про экспедицию, про погоду там, где он был, про то, что вернётся через две недели. Потом связь снова пропала.
Катя положила телефон и пошла на кухню. Людмила Николаевна сидела там с кроссвордом. Она смотрела в него, но карандаш держала неподвижно.
— Паша звонил, — сказала Катя.
Свекровь подняла голову.
— Как он?
— Хорошо. Через две недели вернётся.
Людмила Николаевна кивнула. Опустила взгляд в кроссворд.
Катя поставила чайник.
— Хотите чаю? — спросила она.
— Хочу, — сказала свекровь, не поднимая головы.
Катя достала две кружки. Одну — с синей полосой, которую всегда брала сама. Вторую — с белыми цветочками, которую предпочитала Людмила Николаевна.
Они не разговаривали, пока закипал чайник. Просто сидели — одна с кроссвордом, вторая у окна. За стеклом шёл мелкий дождь.
— Четыре буквы, — сказала свекровь. — Река в Сибири. Вторая «р».
— Аргунь, — сказала Катя, не думая.
— Точно. — Людмила Николаевна вписала.
Чайник закипел. Катя налила.
---
Через два дня Катя обнаружила в прихожей новый коврик. Старый был серым и потрёпанным по краям — они с Серёжей всё собирались купить другой, но как-то не доходили руки. А теперь у двери лежал коврик с коричневым бортиком и мелким рисунком. Аккуратный. Практичный.
Никто ничего не сказал. Просто коврик появился.
Катя вытерла об него ноги и сняла сапоги.
Серёжа заметил вечером.
— Мама купила, — сказал он. Не вопрос — просто факт.
— Вижу, — сказала Катя.
— Не обижайся на неё.
— Я не обижаюсь.
Он помолчал.
— Ты никогда не обижаешься. Это иногда странно.
— Что в этом странного?
— Ну. Большинство людей обижаются.
Катя подумала.
— Обижаться — это ждать, что другой человек придёт и исправит. Я не жду. Я сама исправляю, что могу. А что не могу — оставляю как есть.
Серёжа смотрел на неё.
— Ты так всегда думаешь или сейчас придумала?
— Не знаю, — призналась Катя. — Просто так живу.
— Коврик хороший, — сказал он.
— Хороший, — согласилась Катя.
---
В пятницу Паша вышел на связь снова. На этот раз звонил сам, с нормальным сигналом.
— Кать, скажи маме, что я буду в следующую среду. Поезд в шесть утра.
— Скажу. Встречать?
— Не надо, я сам. — Пауза. — Как она там?
— Нормально. Купила коврик в прихожую.
— Новый?
— Новый.
— Значит, помирилась с тобой, — сказал Паша.
— Мы не ссорились.
— Ага, — сказал он с той интонацией, которая значила: «я понял, что ты имеешь в виду, и это не то, что было на самом деле, но спорить не буду».
Катя улыбнулась, хотя он не видел.
— Возьмёшь что-нибудь оттуда?
— Камень возьму. Там красивые камни. И грибы сушёные, если влезут.
— Влезут.
— Тогда возьму.
Когда она сказала Людмиле Николаевне про среду, та не ответила сразу. Стояла у окна, смотрела во двор, где детвора гоняла мяч по лужам.
— В шесть утра, — повторила она наконец.
— Да.
— Значит, приедет часов в восемь, наверное.
— Наверное.
— Оладьи сделаю, — сказала свекровь. И отошла от окна.
Катя вернулась на кухню. Взяла с холодильника список покупок, дописала: мука, сметана. Повесила обратно.
За окном дети всё гоняли мяч — кто-то кричал, кто-то смеялся. Один упал в лужу и тоже засмеялся. Дождь к вечеру прекратился, и двор блестел.
Катя поставила воду для макарон и открыла книгу на заложенной странице.