Воспоминания южнотирольского крестьянина Есть воспоминания, которые не принадлежат одному человеку. Они становятся памятью целой земли. Старый крестьянин из альпийской горной долины Лангтауферс говорит о своей жизни просто, без жалобы и без позы, но в его словах слышится суровая история южно-тирольского альпийского народа, веками жившего между голодом, трудом и войной.
На высоте почти двух тысяч метров, где сегодня иной путник с трудом может представить, что здесь кто-то живёт, когда-то выращивали рожь и ячмень. Земля была бедна и холодна. Зерно приходилось сеять в октябре, и если мороз не сковывал почву вовремя, посев погибал. Природа сама будто испытывала человека на право жить среди этих гор.
Каждый крестьянин имел собственную печь для хлеба. Но и хлеб здесь был не символом достатка, а почти предметом благоговения. Отцы и деды повторяли детям: «Надо беречь муку». Ибо муки всегда было меньше, чем голода.
Крестьянский мир держался не на изобилии, а на расчёте. Каждая семья резала свинью и крупный скот, однако за это требовалось платить общинный сбор. Мясо заготавливали зимой: электричества не существовало, и потому единственным спасением было копчение. Даже здесь бедность училась хитрости. Некоторые хозяева держали двух свиней, но официально заявляли лишь одну, чтобы сберечь немного денег на налогах. Вторую старались заколоть в дурную погоду -дождь и снег лучше скрывали следы крови.
В этой полуголодной борьбе человека с нуждой государство являлось не как защитник, а как надзиратель.
Старик вспоминает случай, когда карабинеры застали соседей во время незаконного убоя. Ему повезло: он мог ходить в школу в третий класс, которых для многих соседей нередко становился выпускным, и уже немного понимал по-итальянски, поэтому его позвали переводчиком. Власти потребовали отвезти мясо в казарму в Решене. Сосед только горько усмехнулся: у него не было ни лошади, ни телеги. Но чиновник холодно ответил: «Тогда неси на плечах».
В этой короткой сцене - вся трагедия маленького человека перед безличной властью.
Однако жизнь в высокогорной долине знала не только нужду, но и своё особенное упорство. Дядя рассказчика, Кассиан, содержал трактир в Пратцене вместе с бабушкой. На краю долины, в Мелаге, стояла казарма налоговой полиции: десяток солдат следил за контрабандистами, потому что граница всегда рождает тайную торговлю так же естественно, как горы рождают потоки.
Дядя умел доставать товары из Австрии и однажды попался в ловушку. Финансовый стражник притворился нуждающимся в табаке. Когда табак был принесён, власти тотчас нагрянули с обыском и конфисковали всё, что нашли. Лишь охотничье ружьё удалось спрятать в кормушке для скота. Такова была жизнь приграничного крестьянина: между законом и необходимостью.
Но подлинная буря ещё ожидала Европу.
В 1943 году, восемнадцатилетним юношей, он был призван в немецкий вермахт. В тирольском лагере Эйхерт новобранцев подвергали суровой подготовке, а затем почти сразу отправляли на русский фронт.
И здесь старик начинает говорить иначе.
Он долго молчит перед воспоминаниями о России. Иногда останавливается посреди фразы, отворачивается к окну и плачет - медленно, по-стариковски, будто не столько от боли, сколько от тяжести прожитого времени. Он вспоминает не только смерть, грязь и холод, но прежде всего людей.
— Русские много страдали, повторяет он тихо. — Очень много.
Он рассказывает, как солдаты лежали друг против друга в нескольких шагах, как приходилось переступать через убитых, как каждый день мог стать последним. Но в его голосе нет ненависти. Напротив — какая-то тяжёлая, выстраданная человеческая жалость.
Особенно часто он вспоминает плен в советской России.
Когда колонны пленных гнали через русские города, люди выходили на улицы смотреть на них. Казалось бы, эти измождённые солдаты должны были встретить лишь проклятия. Но происходило другое. Женщины украдкой протягивали кусок хлеба, старики совали в руки картофелину, дети бросали пленным что-нибудь съестное. Люди делились последним, тем немногим, что имели сами после войны.
Рассказывая об этом, старик снова умолкает.
Для него это осталось самым сильным воспоминанием о России: не страх перед фронтом, не морозы, не лагеря, а человеческое сострадание среди всеобщего разорения.
Да, потом были шахты, двенадцатичасовой труд, угольная пыль и морозы под сорок градусов. Были три года плена, медленного истощения и тоски по дому. Весной 1948 года он вернулся в Лангтауферс худым, больным, почти сломленным физически.
Но душа его не ожесточилась.
И вот что особенно поражает: человек, прошедший через войну и плен, не говорит о мире с ненавистью. Он благодарит Бога за то, что выжил, и с уважением вспоминает простых русских людей, которые, пережив собственное горе, всё же находили в себе силы поделиться последним куском хлеба с чужим солдатом.
В этом и есть великая правда народной памяти, которая выше политики, границ и войн.