На новогодних каникулах задался вопросом, когда в последний раз читал до конца какой-нибудь современный русскоязычный роман, если не брать в расчет те, что написал я. Кажется, это была книжка «Беглецъ» Александра Кабакова больше пятнадцати лет назад.
С тех пор я написал два романа и еще несколько книг. Много воды утекло, короче говоря. В нашей библиотеке в Стамбуле, который был одним из пунктов новогоднего путешествия, есть экземпляр «Авиатора», чем я и воспользовался.
О чём роман
В 1999 году в Санкт-Петербурге ученые размораживают Иннокентия Платонова, погруженного в жидкий азот в порядке научного эксперимента без малого 70 лет назад. Соприкасаясь с жизнью в России конца 90-х, но не погружаясь в нее благодаря тепличным условиям, которые обеспечивает ему доктор Гейгер, Платонов ведет дневник, который и составляет текст книги.
Особенности романа
1. Внушительное число соавторов, которые не научили доктора филологических наук Водолазкина правилам русского языка и не помогли ему с проверкой фактов
Как следует из выходных данных «Авиатора», над книгой вместе с автором, чье имя на обложке, работали четыре редактора и два корректора.
Удивительно, но, судя по всему, никому из них невдомек, что:
– сокращения «и т. д.» и «и т. п.» пишутся с пробелами;
– инициалы отделяются от фамилии пробелом: «Ф. Дзержинский», «И. Сталин», а не «Ф.Дзержинский», «И.Сталин», как у Водолазкина;
– слово «скорая» пишется с маленькой буквы и без кавычек;
– слова «только когда» отделяются от предшествующего текста запятой, а не разделяются ею. Водолазкин написал: «…а заключение свое осознал только, когда вошел в ворота», тогда как надо было так: «…а заключение свое осознал, только когда вошел в ворота»;
– следует писать букву «ё», когда необходимо предупредить неверное чтение и понимание слова. Эту букву можно встретить в «Авиаторе» часто, но есть и вызывающие недоумение случаи, когда одно слово в предложении написано с ней, а другое – без: «…всё о нем вспомнил»;
– тире после местоимений ставить не нужно, а оно зачем-то стоит, например, тут: «Выражаясь по-современному, он – отморозок».
Судя по «Авиатору», Водолазкин склонен пихать тире едва ли не всюду. Пример: «Он всячески пытался доказать, что переход от крыс к Дзержинскому без опытов на промежуточных формах невозможен, но – его не послушали». Еще пример: «Я – не понимаю».
Проблема не только в том, что тире здесь не нужно. Во второй части романа дневниковые записи Платонова перемежаются заметками Гейгера и Насти – любовницы, а впоследствии и жены главного героя. Ненормативное использование тире характерно для всех троих, что мешает поверить в дифференциацию рассказчиков.
Проблемы в «Авиаторе» не только с орфографией и пунктуацией, но и с фактчекингом. «Для какого-то популярного журнала мне заказали статью о 19-м годе в Петербурге», – пишет выросший в Петербурге и встретивший там Первую мировую и революции Платонов. Беда в том, что в 1919-м Петербург назывался Петроградом.
Или возьмем «Робинзона Крузо». Это любимая книга Платонова. В детстве герою ее читала бабушка, во взрослом возрасте он неоднократно обращается к роману Даниеля Дефо сам. Мы вправе ожидать, что Платонов (а с ним и Водолазкин) хоть сколько-нибудь разбирается в этой книге, тогда как нам сообщают, что бабушка в промежутках между чтением глав «Робинзона Крузо» ела сухари. Всё бы ничего, да только обычно люди, которые читали или хотя бы заглядывали в «Робинзона Крузо», знают, что в этом романе нет глав.
2. Проблемы с хронологией
Время в дневнике Платонова обозначается не датами, а днями недели. Этот путь чреват запутыванием автора в собственной хронологии. Водолазкин запутался – можно сказать, в трех соснах заблудился, бедолага. Сейчас объясню, как именно.
Первая дата, которую мы встречаем, – это 9 февраля 1999 года. В моем издании «Авиатора» (М.: Издательство АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2019; книга с иллюстрацией-спойлером Михаила Шемякина на обложке) этот эпизод расположен на странице 57.
Отсчитаем время назад. Предыдущий день (стр. 54) – это понедельник, 8 февраля. Далее в обратной последовательности указываю прошедшие понедельники: 1 февраля (стр. 47), 25 января (стр. 35), 18 января (стр. 26), 11 января (такой записи нет: после воскресенья, 10 января, в записях Платонова следует пятница, 15 января) и 4 января (стр. 14). Очнулся от многолетнего сна Платонов накануне последней из перечисленных дат, то есть 3 января 1999-го. Запомните, пожалуйста, эту дату.
На странице 124 написано, что началась Страстная седмица – неделя перед Пасхой. Православная Пасха в 1999-м была 11 апреля. Следовательно, описанный на странице 124 понедельник – это, по авторской задумке, 5 апреля.
Давайте проверим нашего автора. Если доктор филологических наук прихрамывает с точки зрения правил русского языка, то, может, он хотя бы считает хорошо?
Спойлер: нет.
На странице 54, как помним, был понедельник, 8 февраля. Посчитаем понедельники между страницами 54 и 124: 15 февраля (стр. 63), 22 февраля (стр. 65), 1 марта (стр. 78), 8 марта (стр. 91), 15 марта (такой записи нет: на стр. 93 среда, и Платонов указывает, что неделю не писал), 22 марта (стр. 97), 29 марта (стр. 104), 5 апреля (такой записи нет: после субботы, 3 апреля, идет четверг, 8 апреля), 12 апреля (стр. 114) и 19 апреля (стр. 124).
Итак, на странице 124 на самом деле 19-е, а не 5 апреля. Пасха (11 апреля) прошла, а Водолазкин и не заметил. Можно предположить, что долго яйца, гм, красил. Это не помешало нашему незадачливому автору указать (стр. 128), что следующее после страницы 124 воскресенье было Пасхой, хотя в действительности это было 25 апреля – воскресенье через две недели после Пасхи.
Любопытно, что в дальнейшем Водолазкин не смог придерживаться даже своей неправильной хронологии и отступал от нее. Не верите? Судите сами.
Мы зафиксировали, что на странице 128 описано 25 апреля 1999 года. В летоисчислении Водолазкина это 11 апреля 1999-го. Следующую дату автор сообщил нам на странице 164. Давайте по традиции посчитаем, сколько между страницами 128 и 164 прошло понедельников: 3 мая (стр. 139), 10 мая (такой записи нет: после воскресенья, 9 мая, в записях Платонова следует вторник, 11 мая), 17 мая (такой записи тоже нет: на стр. 150 в четверг Платонов сообщает, что неделю не писал, следовательно, на этой странице уже 20 мая), 24 мая (стр. 156) и 31 мая (стр. 164).
Таким образом, на странице 164 по достоверному летоисчислению стоит последний день весны. Как помним, летоисчисление Водолазкина отстает от достоверного на две недели. Значит, по его мнению, на странице 164 должно быть 17 мая, правда?
А вот и нет: автор на странице 164 ссылается на 24 мая.
Ума не приложу, как ему это удалось. Я бы даже при желании не смог писать настолько косолапо.
Последний день мая наступает в «Авиаторе» через неделю, на странице 174. Так и написано: «Последний день мая, завтра лето». На самом деле уже 7 июня.
Затем Водолазкин некоторое время придерживался этой новой неправильной хронологии, которая отстает от достоверной на одну неделю, а не на две. Так, на странице 210 указано, что сейчас воскресенье, а накануне было полгода с того дня, когда к Платонову вернулось сознание. Как помним, сознание вернулось к герою 3 января. Значит, Водолазкин полагал, что на странице 210 описывал 4 июля. В действительности же это 11 июля.
Вскоре летоисчисление по Водолазкину пошло вкривь и вкось. Например, на странице 320 сообщается, что стоит начало осени, а на самом деле уже конец октября.
Как видим, автор «Авиатора» запутался в собственном материале, а всего-то надо было обозначать дни датами.
3. Характерные для неопытных авторов проблемы с нарративом
«Авиатор» полон сентенций ГГ о том, что привело к революциям 1917 года, почему люди стучали друг на друга в советское время, как много в России воруют и т. д.
Вместе с тем Платонов проявляет незаинтересованность в отношении собственной жизни и жизни своих близких – незаинтересованность прямо-таки неправдоподобную.
Представьте, что вы просыпаетесь после многолетнего сна – летаргического или крионического. Вы очень любите свою мать и помните, что у вас была любимая девушка (в романе много сентиментальностей в отношении этих плоско описанных дам).
Что вы сделаете на первый или максимум на второй день после того, как пришли в себя? Разумеется, спросите, где ваши любимые, что с ними и т. п.
Как помним, Платонов приходит в себя 3 января 1999 года. Это значит, что 4 января самое время задавать вопросы о родных и близких. К тому же ГГ быстро вспоминает мать и Анастасию (так зовут его любимую), и ничто не мешает ему поинтересоваться их судьбой.
Знаете, когда Платонов спрашивает о матери? В мае.
Кто-нибудь верит в то, что человек, будто бы невероятно любящий свою мать, спросит о ней лишь спустя четыре месяца после пробуждения? Четыре редактора, вы куда смотрели? Помогали автору яйца красить?
Узнав, что его мать умерла в 1940-м, Платонов не задает ни одного вопроса, только думает: хорошо, мол, что старушка не дожила до блокады.
Тогда же, спустя четыре месяца после разморозки, Платонов впервые задумывается о том, дожила ли до блокады Анастасия, но всё равно не спрашивает о ней. В конце мая Гейгер по собственной инициативе сообщает ГГ, что Анастасия жива.
Думаете, у Платонова возникает хоть тень сожаления по поводу того, что он почти за полгода не додумался задать элементарный вопрос о будто бы любимой женщине? Ошибаетесь. Саморефлексия герою несвойственна.
Таких примеров в «Авиаторе» много.
Какой вопрос вы зададите, если узнаете, что проспали много лет? Конечно, вы спросите, какой сейчас год.
Однако Платонов этого не спрашивает, а Гейгер без внятного объяснения мотивов не спешит просвещать пациента. Лишь спустя полторы недели после новости о том, что сон длился много лет, Платонов лениво задается вопросом: «Интересно, какой же все-таки сейчас год?»
Иногда ГГ откровенно тупит. Например, в понедельник читает о крионике, во вторник ему сообщают, что он провел во сне больше 60 лет, а в пятницу он по итогам двухдневных размышлений «ничего не придумал, потому что в голове не укладывается». Платонов, придурок, ты последнюю извилину отморозил в жидком азоте? Даже кретин сложил бы два и два и понял бы, что стал жертвой крионического эксперимента.
Спустя шесть недель Гейгер сообщает Платонову, что того разморозили. Какие вопросы задаст в ответ человек с минимальными признаками вменяемости? Само собой, спросит, кто его заморозил, когда и зачем. Платонов ни о чём не спрашивает.
Подробности он узнаёт лишь в конце апреля на совместной с Гейгером пресс-конференции. То есть уже четыре месяца функционирующий чувак приходит на пресс-конференцию, посвященную ему, и только на этом мероприятии слышит, что был заморожен в лагере на Соловках. Притом на пресс-конференции об этом рассказывает врач, с которым Платонов общается ежедневно и который сто раз мог в более приватной обстановке поведать пациенту о его судьбе.
Вы думаете, ГГ хотя бы после пресс-конференции интересуется обстоятельствами своей заморозки? Ищите ветра в поле. Он даже не спрашивает, в каком году его заморозили.
Летом Платонов думает о своей разморозке, но в идиотски-философском ключе: «Не стала ли она воскрешением целого поколения?» Он не задается вопросами о том, почему его решили вернуть к жизни, кому он обязан этим решением и т. п.
Лишь в конце романа Гейгер сообщает (читателям – не Платонову), что шаг за шагом производил регенерацию ГГ. Но мы так и не узнаём, почему Платонова решили разморозить в начале января. Посреди новогодних каникул ученым нечем заняться?
Отчего автор оказался не в состоянии сделать элементарную вещь – правдоподобно описать реакции героя на происходящие с ним события, пусть и необычные? Мысль о том, что Водолазкин попросту глуп, я отмел сразу: как-никак, он доктор филологических наук. В чём же причина?
Могу предположить, что автор не ставил себя на место персонажа. Судя по всему, он писал роман не затем, чтобы рассказать историю, а для того, чтобы вложить в уста героя умозаключения о природе времени (в котором Водолазкин путается), о причинах революций, о русской жизни и т. п.
Соответственно, завязка («ситуация» в терминологии Стивена Кинга) у Водолазкина получилась, но поведение героя в этой ситуации неправдоподобно: он словно продолжает находиться в жидком азоте, откуда автор извлекает его минут на тридцать в день.
Это не преувеличение: дневниковые записи Платонова короткие, и мы понятия не имеем, чем он занимается большую часть дня. Он не работает, находится под наблюдением в клинике. Неужели герой целыми днями смотрит в потолок?
Это касается не только настоящего, но и прошлого. Вот Платонов в начале 1920-х живет с матерью в петроградской коммуналке, вот ухаживает за приболевшей любовью своей молодости: «Все ушли по делам – все, кроме меня, потому что не было у меня дел важнее Анастасии».
Хорошо, что дел важнее не было, это понятно для молодого возраста, но парню уже двадцать два года, а читателю невдомек, чем он занимается: учится, работает, грабит прохожих, в принудительном порядке уплотняет жилой фонд а-ля Швондер? Лишь в середине книги мы узнаём, что Платонов работал по трудовой повинности и сколачивал деревянные щиты для агитационных плакатов, но других подробностей автор не привел.
Представьте, что вы попали на семьдесят лет вперед. На что вы обратите внимание в первую очередь? На то, по чему встречают, то есть на одежду. Очевидно же, что в романе о попаданце («Авиатор» представляет собой эту разновидность фантастического жанра) должно быть уделено место впечатлениям героя от одежды, что носят в том времени, в котором он оказался.
Советский человек из начала 30-х попал в Россию конца 90-х – так почему в книге нет его впечатлений от джинсов, от того, как изменились длина галстуков и их узлы, от головных уборов, от длины женских юбок, от цветов, в которые люди за время сна ГГ стали красить волосы, от других подобных деталей? У Платонова должно рябить в глазах от множества подробностей, но ничего этого мы в романе не видим, потому что перед нами, увы, роман об идеях, а не о людях.
Образ Гейгера тоже диспропорционален. С одной стороны, он непонятно во имя чего месяцами утаивает от отморозившего последние мозги в жидком азоте героя факты его биографии.
С другой стороны, Гейгер осведомлен об обстоятельствах, разбираться в которых не может просто потому, что они касаются незнакомых ему умерших много десятилетий назад людей. Например, по словам Гейгера, о матери Платонова говорили, что она подцепила воспаление легких на могиле матери и мужа. Кто это говорил, кому? Мать Платонова – обычная советская гражданка, умершая 60 лет назад. В каком архиве собирают сплетни о том, где какой рядовой гражданин смертельно продрог?
Тот же Гейгер рассказывает, что Анастасия, которую Платонов любил в молодости, вышла замуж, а ее сын Иннокентий умер в блокаду. «Как говорила Анастасия впоследствии, с этим именем связаны две ее главные потери». Кому она это говорила, где? В интервью Владимиру Познеру?
Второй сын Анастасии, по словам Гейгера, видел отца «…два или три раза и помнил об этом смутно». Откуда это знает Гейгер, если он не общался ни с кем из этого обычного советского семейства, жизнь которого протекала вдали от кинохроники и внимания органов печати?
Резюмирую: в «Авиаторе» плохой нарратив, целью которого является не повествование, а вдалбливание резолюций в головы читателей.
«Авиатор» – роман идей, а это худшая разновидность романа.
4. Проблемы с языком
В «Авиаторе» большой дефицит впечатлений ГГ от изменившегося за без малого 70 лет языка. Послушайте ради интереса записи семидесятилетней давности. Язык изменился, правда? Слова, темп, интонации другие. Однако Платонов, начиная общаться с годящимися ему в правнуки людьми, не обращает внимания на языковые изменения.
Лишь спустя несколько недель он скупо отмечает: «Появилась большая раскованность, а еще, может быть, хромота в интонации».
Сам он выражается очень уж по-современному. Через три недели после пробуждения он так описывает отношения с любимой девушкой: «Случалось, Анастасия прижимала лоб к моему лбу и сплетала в одном завитке мою и свою пряди. Светлое с темным. Нас это ужасно заводило, мы были такими разными».
«Ужасно заводило»? Не припомню таких оборотов у Льва Толстого, Антона Чехова, Ивана Бунина и других современников Платонова, на книгах которых он должен был вырасти.
Язык «Авиатора» навязчиво многословный, едва ли не каждую вторую фразу можно сократить без потери смысла. «Прочитаю страницу Андреева – надо после того два часа гулять на свежем воздухе», – говорил Антон Чехов о текстах Леонида Андреева. У меня похожая реакция на «Авиатора». Душная книга.
Привожу пару абзацев, где процент лишних слов (я выделил их жирным курсивом) зашкаливает:
«Этот крик меня, по правде говоря, очень раздражает. Глядя на счастливое лицо Севы, я не нахожу в себе сил попросить его умолкнуть. В сущности, благодаря странному птичьему тембру я его и запомнил.
Перед сном нам дают горячее молоко с медом. Вообще-то, я не люблю горячего молока…».
Еще пример: «Меня выворачивает наизнанку». И далее: «выворачивало наружу». Можно вывернуться внутрь? Нет. Вывернуться можно только вовне. Если человека тошнит, но рвота не выходит, то он не выворачивается, а погибает от рвотных масс вследствие механической асфиксии, как Бон Скотт.
Далее, Водолазкин в «Авиаторе» злоупотреблял тем, что разбивал предложение на два и начинал второе с союза. Пример: «Я смотрю в указанное Севой окно. И вижу великана». Обилие таких моментов делает текст дешевым.
Ниже лишь малая часть языковых несуразностей романа нашего доктора филологических наук и мои комментарии:
«И вспомнилась другая Пасха…». К чёрту пассивный залог.
«…Греками Фемида изображалась без повязки на глазах». Туда же. «Греки изображали Фемиду…», только и всего.
«Я увидел силуэты своих сокамерников – большего было не разглядеть. Один из них равнодушно указал мне мое место на нарах». Как можно разглядеть равнодушие силуэта?
«…Всю свою жизнь прослужившего…». А можно прослужить чужую жизнь?
В такси: «Опускаю стекло и кладу на окно локоть. Рука безвольна, силой ветра двигаются пальцы…». С какой скоростью едет такси, интересно? И да, вы угадали: пассивный залог лишний.
«Не могу сказать, что, увидев его, очень уж удивился – разве что в первую секунду». Возможно, чья-то хрупкая психика не выдержит такого откровения, но «увидев» это и есть первая секунда.
Мне могут возразить, что Водолазкин написал «Авиатора» от лица ГГ, который не обязан хорошо владеть русским языком. Я придерживаюсь следующего мнения: если в книге нет авторского опровержения плохого стиля героя-рассказчика, то книга написана плохо, поскольку в ней нет хорошего стиля. В «Авиаторе» хорошего стиля нет.
5. Картонные персонажи
Проблема «Авиатора» и в том, что герои не имеют внятной мотивации, а потому действуют будто в вакууме.
Платонов после пробуждения месяцами формулирует элементарные вопросы о себе и о своих близких.
Гейгер почему-то скрывает от своего пациента массу безобидных фактов. Зато мы так и не узнаём, в чём заключалась его мотивация при разморозке ГГ. Зачем Гейгер его разморозил-то? Это был правительственный заказ, полет научной мысли, следствие запоя на новогодних каникулах?
Есть еще Настя – внучка Анастасии. Эта Настя прыгает в постель к Платонову после смерти своей бабушки.
Я, конечно, понимаю, что многие мужчины сексисты. Может быть, есть такие и среди докторов филологических наук. Но я в отличие от некоторых моих героев не сексист, и для меня как для читателя неочевидно, что само по себе наличие в тексте мужчины и женщины приводит к сексу. О чём Настя и Платонов говорили перед первой ночью, какие книги обсуждали, над какими шутками смеялись, на какие звезды смотрели – ничего этого в романе нет, а жаль.
6. Немотивированный открытый финал
Каюсь, не понял, почему автор не раскрыл, благополучно ли приземлится испытывающий проблемы с шасси самолет, на котором летит Платонов в конце романа. Открытая концовка – прием, которым легко злоупотребить.
Примеры хороших открытых концовок связаны с мотивами героев («Нечто», «Начало») или автора («Сказки, у которых три конца», «Женщина французского лейтенанта»). Поломка шасси не обусловлена мотивами кого-либо из персонажей, а мотив Водолазкина, видимо, заключался в том, чтобы на ровном месте навести тень на плетень.
Автора «Авиатора» называют русским Умберто Эко. Налицо биографические сходства: оба филологи, доктора наук, преподаватели, оба выпустили дебютные романы в возрасте за сорок, притом действие этих книг происходит в средневековье. У Эко тоже есть роман о человеке, который испытывает проблемы с памятью. Называется он «Таинственное пламя царицы Лоаны» и был издан, конечно же, до «Авиатора». Впрочем, как говаривал Владимир Шилейко, область совпадений шире и богаче области заимствований.
Чтобы закончить с компаративистикой, которая, к сожалению, не в пользу Водолазкина, вспомним еще один роман, нарратив которого построен на воспоминаниях, – «Предчувствие конца» Джулиана Барнса. Опубликованный за пять лет до «Авиатора», этот текст, как и роман Водолазкина, начинается несколькими не связанными друг с другом образами, возникающими в памяти ГГ. Только в «Предчувствии конца» эти образы, как и положено в хорошей художественной прозе, находят развитие, а в «Авиаторе» мы их больше не встречаем.
Экранизация
Ее снял сын Андрея Кончаловского. Допускаю что это хороший фильм. Судить не берусь, поскольку не смотрел.
Даже в плохо написанном романе можно отыскать пару-другую удачных цитат – наслаждайтесь:
В сущности, вот он, Рай. В доме спят мама, папа, бабушка. Мы любим друг друга, нам вместе хорошо и покойно. Нужно только, чтобы время перестало двигаться, чтобы не нарушило того доброго, что сложилось. Я не хочу новых событий, пусть существует то, что уже есть, разве этого мало? Потому что, если всё будет продолжаться, дорогие мне люди умрут.
Человек рисующий – он как-то выше, мягче нерисующего. Ценит мир во всех его проявлениях. Бережет его.
Ирония, конечно, оздоровительна, но иногда не нужно стесняться пафоса, потому что смех имеет свои пределы и не способен отразить высокое.