Люблю бывать по временам,
Где скрыта тайна жизни нашей,
Где, может быть, сокроюсь сам,
Вслед за испитой смертной чашей…
Смолкает тут житейский шум,
И, вместо мыслей горделивых,
Приходит ряд суровых дум,
Судей нелестных, справедливых.
Передо мной убогий храм
Наполнен мертвыми костями,
Они свидетельствуют нам
Что мы такими ж будем сами…
(Монах Виталий, 1905, Афон)
Помните сцену у Шекспира, когда все еще не нашедший ответа на вопрос «Быть или не быть» Гамлет держит в руках череп Бедного Йорика и ведет с ним монолог: «Бедный Йорик! - Я знал его, Горацио. Это был человек бесконечного остроумия, неистощимый на выдумки. Он тысячу раз таскал меня на спине (…). Здесь должны были двигаться губы, которые я целовал не знаю сколько раз. - Где теперь твои каламбуры, твои смешные выходки, твои куплеты? Где заразительное веселье, охватывавшее всех за столом? Ничего в запасе, чтоб позубоскалить над собственной беззубостью? Полное расслабление? Ну-ка, ступай в будуар великосветской женщины и скажи ей, какою она сделается когда-нибудь, несмотря на румяна в дюйм толщиною. Попробуй рассмешить ее этим предсказанием».
Слова «Бедный Йорик» крылаты и ныне известны всем, хотя и не все помнят, что основное действие у Шекспира начинает разворачиваться как раз после этой сцены на кладбище и именно после разговора «по душам» с черепом вечно сомневающийся Гамлет и принимает окончательное решение: «Быть»! Видимо, неслучайно Шекспир отправил своего принца датского сначала на кладбище с Йориком побеседовать, а уже потом браться за шпагу – очевидно, по задумке писателя, общение с черепами должно было поспособствовать просветлению в затуманенной голове принца. Но увы, на Гамлета это подействовало в прямо противоположном направлении – тот принялся еще более активно свою жизнь проживать, постулируя себя как минимум ее хозяином, а как максимум Господом Богом.
Сколько мы ни читаем-перечитываем пьесы Шекспира, а не только «Гамлета», не можем избавиться от ощущения, что единственный положительный герой у него – это Бедный Йорик. Кто знает, поговорил бы Гамлет с Йориком-черепом тогда подольше и поглубже, возможно конец у его истории был бы другой… и не пришлось бы незадачливому датскому принцу отправлять к Йорику такое количество людей, да и самому туда столь рано отправляться. Очевидно, что Йорик не был уж таким Бедным и явно знал о жизни что-то такое, чего другие герои Шекспира ведать-не ведали. Но что же?
Одна из самых пронзительных фраз, когда-либо начертанных рукою человека - это надпись в склепе, где захоронены останки умерших монахов в Свято-Пантелеимоновской обители на Святой горе Афоне:
«МЫ БЫЛИ ТАКИМИ КАК ВЫ, ВЫ БУДЕТЕ ТАКИМИ КАК МЫ»
Эта фраза становится еще более пронзительной, когда смотришь не на написанные буквы, а на то, что остается после человека на этой во всех иных отношениях славной Земле – на белые кости и отполированные временем черепа. Хотя бы на том же Афоне, где в братской костнице или оссуарии русского Пантелеимонова монастыря покоятся останки более 800 насельников обители, уже перешагнувших черту Вечности.
Согласно афонской традиции, через три года после погребения кости усопших выкапывают и размещают в этой усыпальнице, превращенной в костницу. В этом и суровая необходимость, вызванная отсутствием места для погребения, и мудрая демонстрация «Memento mori» - память о смерти еще никому ничего плохого не приносила, а вот обратное – очень даже приносило. Сии слова призваны остановить ум каждого входящего сюда и вернуть его к вопросу о самой этой земной жизни - если, конечно, остановят и вернут, ибо, как правило, с этим - нюансы…
Вошел, увидел груду неряшливо сваленных кучками черепов, для начала грохнулся в обморок, потом пришел в себя, прочитал надпись и призадумался – приблизительно как-то так планировалось. Однако в подавляющем большинстве случаев, если человек и призадумается после обморока, то почему-то сразу же бежит за шпагой датского принца врагов убивать и препятствия расчищать, а не останавливаться. А жаль, ибо костные остатки из оссуариев способны на большее… возможно потому, что знают о жизни нечто иное, чем как врагов победить да препятствия убрать.
Стихотворные строки, которые мы взяли эпиграфом, написаны более ста двадцати лет назад как раз одним из насильников Афонской обители, писавших в начале века под псевдонимом Йота Христолюбов, чей череп ныне, очевидно, где-то там в общей куче и свален. О нем известно и мало, и много одновременно – то, что он задавался все тем же вопросом, что и миллиарды его собратьев до и после него: так МЫ ЖИВЕМ ЖИЗНЬ ИЛИ ЖЕ ОНА ЖИВЕТ НАС? Ну а что еще нужно знать о человеке: лишь то, как он ответит на этот вопрос – этого более, чем достаточно для того, чтобы составить представление о нем. А какой у него цвет глаз и волос, какова была его судьба – то не суть, и излишне, возможно, даже для самого Бога.
Напротив, этот же вопрос настолько универсален как характеристика человека, что становится своеобразным тестом для определения уровня его духовной зрелости. И как таковой рано или поздно возникает перед каждым: ложится на стол неким листом экзаменационного опросника, на ответ по которому человеку отводится не так уж много времени – всего лишь навсего жизнь… А уж светский ли человек или нет, образованный или не очень, «продвинутый» или «задвинутый» на всю бошку - не суть: вот тебе экзаменационный лист, вот карандаш – и засекаем время. Итак, время-жизнь пошла…
Но как чаще всего проходит сей духовный экзамен и чем он заканчивается? Думаем, вы и сами понимаете… Тут нам вспоминается один эпизод, рассказанный недавно нашим приятелем, который совершенно случайно в 2000-х годах попал на Афон.
Не будучи религиозным человеком, он ничего не знал об устройстве Святой горы и русской Свято-Пантелеимоновой обители. И вот, скучая, он решил прогуляться туда-сюда и случайно набрел на костницу – ее не сразу заметишь среди других монастырских построек. Вошел и чуть было не грохнулся в обморок от вида сваленных в кучу 800 черепов – белых, чистых, как будто специально отполированных. Отойдя от первого шока, наш приятель, как это и положено современному человеку, сразу же полез… нет, не креститься или молиться, а в карман за мобильником: по причине рода занятий, телефон у него при входе на Святую гору не отобрали.
И тут, откуда ни возьмись, тихо так, сзади к нему подходит местный насельник-монах с метлою в руках: очевидно, подметал рядом. Наш приятель, пойманный на месте преступления, а точнее на осквернении святой усыпальницы, принялся оправдываться: мол, просто хотел пару фоток на память сделать, никогда такого в жизни не видел и все такое прочее… Думал, сейчас тот его как метлой по голове… Но монах, отложив свою метлу в сторону, вместо этого молча взял телефон – приятель уж было подумал что это все, дорогого телефона ему больше не видать, и коль его пока не прибили метлою, то уж точно погонят из костницы, из обители, да и вообще с Афона.
А тем временем монах неспешно так, все еще держа мобильник в руках, подходит к груде сваленных черепов, берет в руку один из них – по-видимому показавшийся самым красивым – долго разглядывает… и сует нашу приятелю в руку, жестом предлагая принять позу для фото… Эта фотка сохранилась до сих пор: на ней у приятеля глаза круглые-прекруглые, ну прямо как у черепа, что тот держит в руке. Очевидно, что у того монаха с метлою проблем с испугом не было, как впрочем не было и с осквернением: похоже, он давным-давно ответил себе на вопрос, кто же кого живет: мы жизнь, или же она нас… И ответил с юмором. В отличие от нашего приятеля.
Нам же с вами для того, чтобы столкнуться с таким вопросом и одновременно продемонстрировать круглые глаза на фото, совершенно не обязательно ехать на Афон, тем более на Святую гору не всех пускают, особенно если ты - женщина. Подобных костниц, пусть и не таких больших как на Афоне, много. Например, она есть в Свято-Климентовском Инкерманском монастыре под Севастополем, где мы совсем недавно побывали.
Надо вам сказать, что Инкерманский Свято-Климентовский пещерный мужской монастырь можно назвать одним из старейших в Крыму, и, возможно, в России. Его датировка неоднозначна, и его возникновение относят к 8-му веку, но точнее было отнести к 1-му веку нашей эры, когда в крымские каменоломни был сослан один из римских пап – Климент, с которым столь жестоко расправился римский император Траян.
Случилось это примерно в 99-м году нашей эры и той поры сохранилась пещера, в которой святой Климент подвязался и в которой он начал проповедовать учение Христа. Рядом с этой пещерою-келью со временем стали появляться другие монашеские кельи, связанные между собой тоннелями, ну а затем возник и храм. А в 8-9 веках, во время массового переселения христиан-иконопочитателей, бежавших из Византии от преследований иконоборцев, уже возник мужской монастырь, ставший сосредоточеньем монашествующей жизни на юге – всего здесь обнаружено около 30-ти пещерных храмов и 9-ти монастырских комплексов.
Инкерманский монастырь скрыт во множественных петляющих гротах, испещряющих каменное тело горы. К пещерным храмам, полностью находящихся в толще, ведет единственный вход, расположенный в западной части Монастырской скалы, с крутой лестницей, поднимающейся к длинному разветвленному коридору. Внутренние помещения довольно-таки просторны и светлы за счет прорубленных окон и балконных дверей, выходящих наружу. Эти балконы – нечто особенное, при взгляде со стороны они представляются птичьими гнездами, прилепленными на горных склонах и издали обитель похожа на гротескные ласточкины гнёзда, которые какие-то исполинские птицы вырубили в обрывистой, монолитной скале.
Как раз при входе в пещерные храмы и находится костница, где собраны черепа некогда обитавших здесь, а также черепа защитников обители. И на ней начертана та же надпись, что и на Афоне: «Мы были такими как вы, вы будете такими как мы». И если вам посчастливилось ее увидеть – то круглые глаза вам обеспечены: такие же круглые, как и глазницы у черепов, на вас в ответ глядящих. Как и вопрос: так кто же кого живет, мы жизнь или же она нас?
Они глядят на вас, а вы - на них. И не питайте иллюзий и не стремитесь как можно быстрее отойти от костницы и прервать созерцание прелестных черепушек. И дело не в том, что все мы там будем и тем сравняемся, а в том, что мы уже сравнялись. Уже сейчас разницы между нами и ими – практически никакой: та же самая форма человеческой жизни, с двумя руками и ногами и одной головой, с рождением и смертью, иллюзиями и откровениями, с радостями и горем, с болезнями и со смертью. Они были людьми - вы сейчас человек; они жили - вы живете сейчас, они страдали и мечтали - а теперь вы страдаете и мечтаете; они были амбициозны - сейчас амбициозны вы; они умерли - умрете и вы… ну разве что пока вы еще не отполированы временем до белизны кости так, как они.
Правда, все же есть некая разница между нами и ними – несведущему взгляду незаметная, но тем не менее разница. Разница в некоем знании, кое ведомо им, но неведомо нам: НЕ МЫ ЖИВЕМ ЖИЗНЬ, А ОНА ЖИВЕТ НАС! Тут не нужно мудрствовать лукаво и думать, что же сие значит. Ибо значит это только одно: сколько бы человек ни пыжился и ни пытался выпрыгнуть из своих штанов, не он тут хозяин!
Вы никогда не задумывались, что же больше всего пугает при виде голого человеческого черепа? – Скажете, смерть? Ничего подобного: нельзя бояться, тем более так сильно, того, чего мы не знаем. А со смертью, тем более собственной, мы еще не познакомились. Тут что-то другое, что порождает этот страх…
Помнится когда-то, на заре своей юности, мы до смерти боялись войти в пещеры Киево-Печерской лавры, кои все – вот такие костницы. Правда, в первый раз при их посещении мы не боялись – ибо еще не знали того, что увидим. Но зато когда узнали… загнать нас в пещерки стало уже практически невозможно: страх охватывал только при мысли о том, чтобы увидеть голые черепа – даже несмотря на то, что нам было хорошо известно о святости тех, кто сейчас пребывает в склепах в столь живописном виде.
И только после того, как кто-то из старших и мудрых подсказал, что же нас так пугает, мы смогли еще раз туда спуститься. А потом еще раз, и еще раз, и еще раз – пока не поняли окончательно и бесповоротно: пугает не факт смерти, а столь вещественное как череп доказательство того, что НЕ МЫ ХОЗЯЕВА НАШЕЙ ЖИЗНИ И СЕБЯ САМИХ, а все как раз наоборот… И вряд ли мы когда-либо над чем-либо хозяйничали, и совсем навряд ли когда-либо будем хозяйничать… Нам просто казалось, что мы тут главные и сами живем свою собственную жизнь: сами выбираем себе ту или иную судьбу; сами решаем туда пойти или сюда, там приземлиться или же не приземлиться, с этим дружить, а с тем не дружить, этого назвать токсиком-абьюзером, а того идеальным партнером и т.д. и т.п.…
Мудрые говорят: жизни более делать нечего, как подсовывать нам «не нашу» судьбу и случайных людей: соединять нас «не с нашими» партнерами, давать нам «не наших» родителей и «не наших» мужей, заставлять нас работать «не свою» работу… Однако именно таким бредом о «нашем» и «не нашем» забито сегодня большинство головок, наслушавшихся достигаторских психологических текстов, насмотревшихся достигаторских фильмов и начитавшихся достигаторских блоков и публикаций. У современного человека практически все уже делится на «свое и не свое»: уже родители «свои и не свои», еще немного – и собственные дети будет «своими и не своими», а там глядишь, и Бога начнут рассматривать как «своего или не своего». И, понятное дело, по принципу что удобно – то наше, а что неудобно – не, оно «не наше».
Такой критерий оценки – это прямое следствие того, что человек давно в костницы не заходил и черепа в руки не брал. Вот и решил, что он-то и есть хозяин жизни, а никак не наоборот! Мол, это он живет свою жизнь – и ни-ни думать иначе! Ну а доказательств, якобы, сколь угодно: например, коль это моя зубная щетка, то и жизнь вся, целиком, тоже моя! Шедевральное рассуждение, не так ли? Но ведь рассуждение о том, что это мое предназначение, а это не мое – точно такое же, шедевральное!
А ведь очевидно, что подобное представление о себе как о хозяине своей собственной жизни - игра. Просто жизнь играет с нами в игру: река, мы в лодке, в руках у нас руль. И вот мы руль налево – и лодка налево; мы руль направо – и лодка направо, а жизнь смотрит с берега и подхихикивает. И вдруг, в один прекрасный-распрекрасный день: мы руль налево – а лодка направо; мы руль направо - а лодка, бац, и стоит посередине реки и ни с места. Смотрим – а на берегу жизнь за животик держится и от смеха по земле катается…
Когда стоишь перед костницами, возникает вот это, столь неудобное для нашего самосознания чувство-догадка, что кто-то нас надувает. И что пока мы столь увлеченно играем в женско-мужские отношения, в карьеру и бизнес, в духовные и психологические практики, в успех и амбиции, в горе и радость – кто-то все время за нами с берега наблюдает и ухахатывается... А может даже фильм снимает, скрытой камерой – с жизни станется, она еще не на такое способна! Согласитесь, весьма неприятное открытие, способное довести до инфаркта даже самого неслабонервного. И до второго инфаркта, ежели ты догадаешься, что последует после того, как жизнь вовсю над тобою насмеется…
А вот если ты и в момент смерти не поймешь, кто кого живет и кто тут хозяин - ты или жизнь - то придется с таким же испугом в глазницах взирать на живого человека, с каким он будет смотреть на твой белый череп… А затем вновь рождаться датским принцем со шпагою в руке – и страдать и бороться, пытаясь вновь и вновь доказать всем и вся, что именно ты тут хозяин! И тогда привет тебе, Гамлет, смотрящий на Бедного Йорика!
Ну а чтобы таких Гамлетов среди нас было поменьше, приведем цитату из «Псалтыри» преподобного Ефрема Сирина (ок. 306–373 гг.), христианского богослова, одного из ярчайших представителей сирийской поэзии и Учителей Церкви 4-го века, столь образно обрисовавшего реальное соотношение жизни и человека:
«Дни текут и улетают, часы бегут и не останавливаются, в стремительном течении времени мир приближается к концу своему. Ни один день не дозволяет другому идти с ним вместе, ни один час не ждет другого, чтобы лететь заодно. Как воду невозможно удержать и остановить перстами, так не останется неподвижной и жизнь рожденного от жены. Бог определил меру жизни человека, и эту определенную меру дни делят на части. Каждый день, незаметно для тебя, берет свою часть из жизни твоей, и каждый час со своей частицей неудержимо бежит путем своим. Дни разоряют жизнь твою, часы подламывают здание ее, и ты спешишь к концу своему, потому что ты – пар. Дни и часы, как тати и хищники, скрадывают и расхищают тебя; нить жизни твоей постепенно отрывается и сокращается. Дни предают погребению жизнь твою, часы кладут ее во гроб, а вместе с днями и часами исчезает на земле и жизнь твоя. Жизнь, которой живешь ты сегодня, уходит и улетает с концом этого же дня, потому что каждый день берет свою часть из твоей жизни и с ней уходит, и в быстром полете времени часы уходят, исчезают и обращаются в ничто! Как спешно текут дни, так быстро пролетает и жизнь: нет ей возможности остановиться и стать на одном месте!»