Лето на юге России всегда обжигало жаром. Наше с пацанами любимое развлечение – закинуть удочки, окунуться в прохладные объятия речки и, с гордостью демонстрируя улов, вернуться домой до первых сумерек. Но, как это часто бывает, когда рыбалка в самом разгаре, время превращается в неуловимый мираж. Мой друг Бодя, заметив, как небо окрашивается в вечерние тона, засобирался. "Иди, - махнул я рукой, - я еще полчасика посижу". Полчасика, как оказалось, пролетели со скоростью кометы.
Я лихорадочно стал собирать снасти, предчувствуя грозу материнского гнева. Но тут… произошло нечто, чего я никак не мог предвидеть. Лунный свет, словно серебряный луч, пронзил речную гладь, и я увидел силуэт, напоминающий купающуюся девушку. Приглядевшись, по спине пробежал ледяной озноб. Это была, без сомнения, русалка. Нет, это не сон, это реальность, от которой застыла кровь в жилах.
Извилистая, длинная дорога вдоль реки или короткая, но зловещая тропа через кладбище – вот два пути, ведущих из речной глуши в город. Я бросился бежать, словно за мной гнались тени. Луна, безжалостно освещая покосившиеся кресты и надгробия, превращала кладбище в царство призраков. Впереди
маячила старая часовня, ее двери приоткрыты, словно приглашая в объятия неизвестности. Страх сковал меня. Русалку я здесь, конечно, уже не ждал, но после увиденного мое подсознание разыгралось не на шутку. Мне почудилось, что из часовни вот-вот вырвется нечто потустороннее и навсегда поглотит меня в своей мистической бездне.
Пробежав мимо часовни, я наконец смог выдохнуть. Вот он, заветный пролом в заборе, ведущий из кладбищенских владений. Шаг – и страх, словно дым,
рассеялся перед лицом обыденности.
Впереди мелькали фары машин, проехал полупустой троллейбус, его тусклый свет скользнул по раскаленному асфальту. Я ускорил шаг, пытаясь наверстать упущенное время. Каждый мой шаг по тротуару казался оглушительным в этой ночной тишине, нарушаемой лишь гулом проезжающих автомобилей.
Осознав, насколько я задержался, я почувствовал лишь стыд. Стыд за свою беспечность, за то, что позволил себе так увлечься, забыв о времени и о тех, кто меня ждет. И вместе со стыдом пришло предвкушение материнского волнения. Я уже видел ее лицо – встревоженное, с легким негодованием, которое появлялось всякий раз, когда я задерживался хоть на полчаса. Ее переживания были для меня самым сильным наказанием. Я представил, как она стоит у окна, всматриваясь в темноту, как ее сердце сжимается от тревоги с каждым проезжающим автомобилем. Как она будет встречать меня – не с гневом, а с облегчением, смешанным с упреком, который будет звучать в ее голосе тише, чем любой крик. И это было бы еще хуже.
Мысли о ее беспокойстве подстегивали меня. Я почти бежал, стараясь не споткнуться в темноте. Каждый метр казался бесконечным. Я представлял, как откроется дверь, и я увижу ее, и как она, наконец, сможет выдохнуть.
Наконец, знакомый двор. Свет в окне нашей квартиры горел ярко, как маяк. Я поднял голову, и сердце мое забилось быстрее. Я знал, что сейчас будет. И я был готов к этому. Готов к ее объятиям, к ее тихим словам, к ее взгляду, в котором будет столько любви и столько переживаний. Я шел домой, неся не только улов но и груз своей вины и предвкушение ее безграничного материнского волнения, которое, я знал, скоро сменится облегчением.