Игра престолов после финала.
История долга на границе живых и мертвых.
После финала долгой зимы Джон Сноу не ушел просто «жить за Стену». Он ушел, потому что не мог больше делить мир с живыми так, как делал это прежде. Его тянула не свобода, а тишина — почти как наказание. В Твердыне Ночи он искал не убежище, а место, где когда-то уже была совершена древняя ошибка. Эта разрушенная крепость, хранящая память о первых договорах между людьми и Иными, до сих пор дышала старой волей, старой кровью и старым ужасом.
Иные не просто хотели вернуться. Они искали сосуд — не короля, не полководца и не оружие, а живого человека, способного стоять между мирами. И Джон Сноу подходил им идеально. Он уже однажды умер и вернулся, уже носил в себе чужую силу, уже был мостом между людьми и смертью. Но это история не об «избрании злодеями». Это история о том, как человек на границе между человечностью и чем-то хтоническим должен решить, кем он станет по собственной воле.
Человек не определяется кровью, властью или даже смертью. Он определяется тем, что выбирает в момент, когда никто больше не видит его выбора. Никакой чистой победы, никакой безусловной правоты — только цена, долг, вина и слабая, но настоящая надежда.
КНИГА ПЕРВАЯ. Твердыня Ночи
ГЛАВА I. Башня, где молчит снег
Твердыня Ночи не любила живых.
Это было первое, что понял Джон Сноу, когда вошел под ее обрушенные, сочащиеся сыростью арки и услышал, как мышиный писк в глубине пустых бойниц обрывается от набегающего ветра. Ветер гулял по галереям, точно старый слепой слуга, забывший, кому он служит, и оттого бесцельно шуршащий сухими обрывками гобеленов. Стены замка были черны — не от копоти факелов, а от времени, въевшегося в гранит, словно вековая грязь под ногти нищего. Камни казались не высеченными каменщиками Брандона Строителя, а выломанными живьем из какой-то древней, незаживающей раны земли. Здесь даже снег лежал иначе — не мягким белым пухом, как в богороще Винтерфелла, а жесткой, грязной коркой, напоминавшей струпья на теле покойника. Мир словно отказывался укрывать это место чистым саваном.
Джон стоял посреди двора один. На нем была старая куртка из вареной кожи, подбитая потертым мехом козла — черное дозорное тряпье давно истрепалось и пахло прогорклым жиром. Ветер дергал полы его плаща, и на мгновение Джону показалось, что сукно стало слишком тяжелым, будто впитал в себя всю сырость и всю горечь Севера, скопившуюся здесь со времен Ночного Короля.
Он стянул дырявую перчатку и зачерпнул горсть серого наста. Холод обжег ладонь, но не так, как раньше. До его смерти холод был простым, понятным врагом: он кусал за нос, жалил пальцы, оставлял тупую, ноющую боль в суставах и заставлял сильнее жаться к костру. Теперь все изменилось. Внутри Джона, там, где засели четыре кинжальных удара его братьев, поселилась собственная стужа. И здешний снег не просто мерз — он слушал. Он затихал, когда Джон делал шаг, и ждал.
— Ты тоже это чувствуешь? — тихо спросил он, и его голос прозвучал плоско, без эха, выпитый пустотой двора.
Призрак стоял рядом, огромный, белый и бесшумный, как обрывок тумана. Его шерсть на загривке поднялась жесткой щеткой, а красные, как спелая брусника, глаза неотрывно целились в черный, смрадный провал воротной башни. Лютоволк не шевелился, только ноздри его судорожно подрагивали, ловя запахи старой мышиной мочи и мерзлого камня.
Работа спасала Джона дольше всего. Первые луны после Королевской Гавани он только и делал, что хватал топор, молот или пилу. Тяжелый, до кровавых мозолей, труд тупил разум. Запах сырых сосновых стружек, скрип железа по дереву, соль пота, заливающая глаза — это не давало памяти вгрызаться в сердце. Так он выживал после пепла, копоти и криков сгорающих заживо людей. Так он справлялся с ночами, когда стоило закрыть глаза — и Дейенерис снова стояла перед ним, бледная, с удивленным взглядом и кровью, сочившейся сквозь пальцы прямо на его рукав.
Но Твердыня Ночи была сильнее работы. Она не давала забыться.
Утро здесь мало отличалось от сумерек. Серое, костяное солнце едва пробивалось сквозь дыры в крыше Оружейной башни. Джон проснулся оттого, что замерзли пальцы ног — огонь в маленьком очаге погас задолго до рассвета, хотя с вечера он набросал туда отличных сухих поленьев.
Джон поднялся со шкур, кашляя от застоявшегося дыма, и подошел к печи. То, что он увидел, заставило его переложить ладонь на черен ножа.
Остывшая серая зола не рассыпалась беспорядочно. Кто-то аккуратно, пальцами, сгреб ее в идеальный, ровный круг посреди очага. А внутри этого круга четко отпечатался след. Босая нога. Маленькая, узкая — детская ступня, вдавившаяся в пепел так глубоко, что виден был каждый палец. Но след не вел наружу, на каменные плиты пола. Он просто обрывался внутри круга, словно этот ребенок стоял в абсолютной темноте перед его постелью и терпеливо ждал, пока лорд-командующий откроет глаза.
ГЛАВА II. Дом без огня
Джон вышел в коридор, из которого тянуло сырым, подвальным смрадом. Под ногами хрустел иней, похожий на рассыпанную соль. Проходы Твердыни были узкими, рассчитанными на то, чтобы двое мужчин в доспехах едва могли разминуться — замок строился для войны, а не для удобства лордов.
Коридор вывел его в малый внутренний дворик, зажатый между Стеной и поварней. Когда-то здесь, должно быть, держали объездчиков или складывали туши забитых кабанов. Посреди двора, наполовину занесенный ледяной крупой, высился каменный колодец. Его горловину накрывала тяжелая, толщиной в ладонь, треснувшая плита из серого сланца.
На ее поверхности кто-то выбил знак — грубо, глубоко, словно орудовал обломком кайла. Глаз, заключенный внутрь закручивающейся спирали. Джон слишком хорошо знал этот узор. Он видел его на Кулаке Первых Людей, выложенный из отрубленных голов лошадей Ночного Дозора; видел в Суровом Доме, нарисованный кровью на обледенелых бревнах. Это был след Иных.
Джон уперся сапогами в наледь и с натужным, рвущим жилы скрежетом сдвинул сланец в сторону.
Из темноты колодца не пахнуло тухлой водой или плесенью. Оттуда вырвался сухой, иссушающий мороз — такой холод бывает в погребах, которые запечатали тысячу лет назад, когда зимы длились десятилетиями. Вниз, теряясь во мраке, уходила узкая винтовая лестница со стертыми ступенями.
Каждый инстинкт, взращенный в походах за Стену, кричал ему: «Закрой. Беги. Не смотри». Но из глубины, едва различимый, как шуршание мыши за обшивкой, донесся звук. Дыхание, превращающееся в имя:
— Джон...
Голос был тихим, с легким серебряным звоном, какой бывает только у валирийских принцесс. Голос Дейенерис.
Он застыл, схватившись за рукоять Длинного Когтя так крепко, что затрещали суставы. Это было наваждение. Бред воспаленного ума, эхо той вины, которую он носил под ребрами, как невынутую стрелу. Призрак позади него глухо, утробно зарычал — шерсть на его шее встала дыбом, оголяя желтые клыки. Но лютоволк не попятился. Бесшумной белой тенью он скользнул мимо ног Джона прямо в темное жерло колодца.
Сноу выругался сквозь зубы и шагнул на обледенелую ступень следом за зверем.
Лестница кружила долго, уводя его в самое чрево подземных ярусов Твердыни. В конце концов подошвы его сапогов коснулись ровных плит. Это был круглый зал с низким сводом, который подпирали шесть массивных каменных столбов, покрытых полустертой резьбой Первых Людей. Посреди зала высился плоский гранитный саркофаг, больше похожий на алтарь для разделки туш. На нем лежала огромная книга в переплете из потемневшей, потрескавшейся кожи, от которой пахло старым пергаментом и солью.
А у самого алтаря стояла женщина.
ГЛАВА III. Гость из тьмы
Она не была мертвецом. От нее не несло сладковатым трупным запахом упырей, и в ее движениях присутствовала тяжелая, земная плоть. На ней был длинный серый плащ из волчьих шкур, грубые сапоги из лосиной кожи, перевязанные ремнями, а обветренная ладонь уверенно и привычно лежала на черене короткого ножа, выточенного из кости моржа. Лицо женщины было угловатым, суровым, с глубоким старым шрамом, рассекавшим левый висок до самой брови. Глаза имели цвет речного льда в пасмурный день.
— Ты привел за собой беду, Джон Сноу, — произнесла она. Голос у нее был низкий, с тем самым резким, лающим акцентом, на котором говорят обитатели Мыса Кракена или Медвежьего острова.
— Кто ты такая? — Джон не отпустил навершие меча, и голова лютоволка из валирийской кости упиралась ему в ладонь.
— Та, кто пришла сюда задолго до того, как ты совершил свою главную ошибку, — женщина сделала полшага вперед, и свет от факела Джона выхватил иней на ее ресницах. — Мое имя Эйра Морна. Мой род сидел в этих подвалах еще тогда, когда Дозор не имел королей, а Стену считали не щитом, а межой. Я храню эту дверь.
Она указала костяным ножом на кожаный переплет книги.
— Это хроника тех, кого Иные не стали убивать. Тех, кого они позвали. Тех, кто согласился стать их сосудом в этом мире.
— Я видел их армию под Суровым Домом, — процедил Джон, и воспоминание о тысячах синеглазых мертвецов, прыгающих с утесов, заставило его шрам на щеке заныть. — Они не зовут. Они вырезают все, в чем есть капля тепла.
— Они убивают тех, кто слишком шумит, — тихо, без ненависти ответила Эйра. — Смерть для них — это порядок. Великая тишина, где никто не лжет и не предает. Но ты, Джон Сноу... ты ведь пришел в Твердыню не потому, что искал вольной жизни со свободным народом. Тебя тянет к этой Стене, потому что внутри тебя есть брешь. Ты уже перешагивал черту. Ты мертвец, которого чужая магия вытащила обратно, оставив дверь незапертой. И через эту бледную щель в твоем сердце они теперь смотрят на наш мир.
Джон почувствовал, как капля холодного пота медленно ползет между лопатками, заставляя кольчугу липнуть к телу.
— Я не стану ничьей дверью. Мой меч сделан из валирийской стали. Если они придут, я пущу им кровь — или что там у них вместо нее.
— А если нельзя убить то, что уже свило гнездо в тебе самом? — Эйра посмотрела на него с тяжелой, давящей жалостью, какая бывает у старых повитух, глядящих на уродливого младенца. — Оглянись, лорд Сноу. Они уже здесь.
ГЛАВА IV. Лица под льдом
Пламя факела судорожно дернулось, зашипело и прижалось к дереву, точно испуганный пес. Стены круглого зала словно раздвинулись, уходя во тьму, тени от шести столбов удлинились, превращаясь в длинные черные пальцы. В сухом воздухе, прямо под потолком, закружились мелкие, острые хлопья снега.
Джон завертелся на месте, поднимая факел выше. Из ледяной корки, покрывавшей камни, начали проступать лица. Они выжимались из гранита, как капли жира из шкварок: бледные, стертые временем черты мужчин, женщин, стариков. Их рты были раскрыты в беззвучном крике, но вместо голосов под сводами раздался тихий, шелестящий шепот, похожий на шуршание сухой соломы:
— Мы были теми, кто караулил…
— Мы были теми, чьи имена стерлись с камней…
— Мы были теми, кто не ушел на юг…
И тогда из тени третьего столба выступил мальчик. На вид ему было не больше восьми зим — худой, в обрывках заскорузлой от соли куртки. Но его глаза... в них не было детской белизны. Они горели ровным, пронзительным, сапфировым огнем, какой Джон видел у ходоков за Клыками Мороза. Тот самый ребенок, что оставил след в золе.
Мальчик не испугался обнаженного Длинного Когтя. Он прошел мимо рычащего Призрака, даже не повернув головы, и остановился перед Джоном. Его губы разошлись в тонкой, безжалостной улыбке.
— Ты принес нам ключ, Джон Сноу, — сказал ребенок, и его голос прозвучал как треск озерного льда под копытом тяжелого коня. — Ты принес нам свое имя.
В ту же секунду факел в руке Джона вспыхнул зеленым и погас. Мальчик растворился, оставив после себя лишь легкий запах озона и укус мороза на щеке.
ГЛАВА V. Третий сон
Наваждение ушло, но темнота подвала изменилась. Она стала густой, осязаемой. Где-то глубоко под плитами, там, куда уходили корни Стены, раздался звук. Что-то огромное и тяжелое скрежетало по камню — медленно, мерно, шаг за шагом. Это не было содроганием земли. Это были шаги. Кто-то поднимался из Черных Колодцев наружу.
Эйра Морна перехватила костяной нож поудобнее, ее бледное лицо в полумраке казалось вырезанным из сала.
— Твердыня Ночи никогда не была просто замком для дозорных, Сноу, — выдохнула она, и ее пар изо рта был густым, как дым. — Это узел. Печать Договора. И с тех пор, как ты — бастард, в чьих жилах течет кровь зимы и пламя драконов — переступил этот порог, они нашли дорогу назад. Твоя смерть открыла им путь.
Стена зала за алтарем треснула со звуком ломающейся кости. По камням побежала черная, извилистая щель. Иней на столбах начал светиться собственным, мертвенно-голубым светом, заливая комнату призрачным сиянием.
И тогда раздался Голос. Он не принадлежал ни ребенку, ни теням на стенах. Он шел отовсюду — из углов, из трещины, из-под плит и, что было страшнее всего, изнутри собственной головы Джона, прямо над ушами. Голос был ровным, лишенным злобы или ярости, бездонным, как зимнее небо над Дредфортом.
— Джон Сноу... Ты ведь знал, куда идешь. Ты всю жизнь топтался на порогах. На пороге Винтерфелла, где тебя считали чужим; на пороге Стены, где ты предал клятвы; на пороге любви, где ты вонзил нож. Мы просто зовем тебя туда, где порог заканчивается. Стань нами — и этот шум в твоей голове прекратится. Больше никакой вины. Никакой памяти. Только чистый, белый покой...
В этот миг Джон понял изнанку этой ночи. Настоящий враг не собирался штурмовать замок с армией упырей. Он уже просочился сквозь трещины в его собственной изломанной душе, предлагая именно то, о чем Джон втайне молил старых богов каждую ночь — забвение.
ГЛАВА VI. Черная вода
Из-под расколотых плит у подножия алтаря хлынула жижа. Темная, густая, как пережаренное китовое сало, эта черная вода растекалась по залу, неся с собой запах первобытного, болотного холода. Призрак заскулил — дико, по-собачьи — и начал пятиться к винтовой лестнице, поджимая хвост.
Щель в стене расширилась, и оттуда не просто потянуло сквозняком — замок выдохнул. Этот выдох начисто уничтожил последние остатки тепла в камнях. Воздух стал настолько сухим и ледяным, что каждый вдох резал горло, словно Джон глотал толченое стекло. На глазах Сноу черная жижа на полу замерзла, превращаясь в длинные, острые шипы, похожие на зубы ископаемой твари.
Из пролома не повалили гниющие мертвецы. Сначала появилось бледное, неземное свечение, от которого заныли зубы. И из него, не издав ни единого шороха, вышли трое.
Они были высокими, тонкими, почти прозрачными. Их доспехи казались сработанными из застывших слез или тончайшего льда, отражавшего только темноту подвала. Они двигались с пугающей, змеиной грацией, держа в руках длинные мечи. Клинки были прозрачными, как горный хрусталь, но в их глубине не было света — только мертвая пустота.
— Твой огонь давно прогорел, страж… — прошелестел голос в голове Джона, хотя губы существ оставались тонкими, застывшими линиями. — Зачем ты цепляешься за свою боль? Отдай свой холод нам. Мы сделаем его вечным.
Джон с рыком выхватил Длинный Коготь. Валирийская сталь с сухим, чистым звоном разрезала сгустившийся полумрак.
— Я не ваш, — выплюнул он, и его слюна замерзла, не успев долететь до пола. — И покоя я не ищу.
ГЛАВА VII. Тот, кто стучит
Первый из Иных сделал выпад и выкинул руку вперед. Скорость была невероятной — человеческий глаз едва уловил движение. Длинный Коготь встретил хрустальный клинок.
Звук удара напоминал взрыв замерзшего бревна в костре. Джона отбросило назад, он сильно ударился спиной о каменный столб, из легких выбило воздух. Пальцы мгновенно онемели, словно их опустили в кипяток, но валирийский металл выдержал — он не рассыпался стеклянными брызгами, как обычная сталь. Напротив, темные узоры на лезвии Длинного Когтя тускло, багрово замерцали, вспоминая жар валирийских кузниц, в которых они были выкованы тысячу лет назад.
Иные атаковали вдвоем, двигаясь синхронно, как пара волков на охоте. Джон крутился, уходил от выпадов, рубил наотмашь, но каждое скрещение мечей вытягивало из него силы. Это была не битва с людьми — он дрался с самой зимой, со старым голодом Севера.
И снова в его уши полезли голоса.
«Ничего ты не знаешь, Джон Сноу…» — шептала Игритт, и в её голосе звучала не насмешка, а печаль.
«Ты убил меня...» — говорила Дейенерис.
«Отдохни, — уговаривал древний голос, мягкий, как падающий снег. — Тебе больше нечего защищать. Просто закрой глаза».
Искушение было огромным, сладким, как маковое молоко. Просто опустить руки, позволить льду остановить уставшее, израненное сердце и больше никогда не чувствовать вины.
Но тут Призрак прыгнул. Белый ком шерсти обрушился на одного из Иных, клыки лютоволка с хрустом сомкнулись на полупрозрачном запястье существа. Зверь испустил дикий, полный боли визг — мороз Иного обжигал его пасть, палил живую плоть, но Призрак не разжал зубов.
Эта секунда спасла Джона. Морок отлетел, оставив только злость. Он вспомнил то, о чем шепот заставлял его позабыть: он ведь уже был там, за чертой. Когда Мелисандра вернула его, он помнил только пустоту. Там не было ни прощения, ни покоя, ни Игритт, ни встреч у костра. Там не было ничего.
— Я уже спал в этой тьме! — прохрипел Джон, делая шаг вперед и вкладывая весь вес своего тела в удар. — И там слишком тихо!
Длинный Коготь по дуге пошел сверху вниз. Валирийский клинок наискось рассек грудь Иного. Существо издало тонкий, стеклянный визг, его броня пошла сетью мелких трещин, и через мгновение оно рассыпалось на тысячи мелких ледяных осколков, с сухим шорохом засыпавших пол. Двое оставшихся Иных резко отпрянули назад во мрак пролома — они поняли, что перед ними не просто живое мясо, а тот, кого смерть уже однажды выплюнула обратно.
— Сейчас, Эйра! — крикнул Джон, тяжело дыша, его левое колено подгибалось от усталости. — Закрывай эту чертову дверь!
Эйра Морна не заставила себя ждать. Одним быстрым, привычным движением она полоснула костяным ножом по собственной левой ладони. Темная, густая кровь хлынула прямо на древние, пожелтевшие страницы хроники.
— Печать была поставлена на крови Старков и Первых Людей! — закричала она, и ее голос сорвался на хрип. — И кровью тех, кто еще помнит, она будет закрыта!
Она с силой прижала окровавленную ладонь к гранитной плите алтаря.
Подземный зал содрогнулся так, что с потолка посыпалась каменная крошка. Шесть резных столбов один за другим вспыхнули тусклым, багровым, яростным светом. Черная жижа на полу с шипением задымилась и начала втягиваться обратно в трещины. Иные попытались рвануться к алтарю, но невидимая волна воздуха, пахнущая озоном, старым железом и запекшейся кровью, сбила их с ног и швырнула обратно в глубь пролома. Края расколотой стены сошлись со страшным кузнечным грохотом, запечатывая ход.
Тишина, рухнувшая на подвал, была такой плотной, что Джон слышал, как кровь стучит в его собственных висках.
Он медленно опустил Длинный Коготь и сел прямо на обледенелые плиты пола, чувствуя, как каждая мышца горит от невыносимой, тупой боли. Но это была хорошая, правильная боль — боль живого человека, в чьих жилах еще течет горячая кровь. Эйра опустилась на ступени алтаря, судорожно заматывая раненую руку обрывком шерстяного плаща.
— Ты не убил их, Сноу, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Ты просто захлопнул дверь перед их носом.
— Знаю, — ответил он.
— Они вернутся. Теперь эта трещина в стене и в твоем сердце навсегда останется их ориентиром. Они будут стучать.
Джон протянул руку и зарылся пальцами в жесткую, испачканную известью шерсть Призрака. Лютоволк подошел и положил свою тяжелую голову ему на колени. Твердыня Ночи больше не казалась Джону склепом или местом для наказания. Она стала тем, чем и должна была быть. Постом.
— Пусть возвращаются, — сказал Джон, и его голос впервые за долгие луны прозвучал твердо, как сталь. — Кто-то ведь должен их здесь ждать.
Он не стал королем на Юге, не надел корону Севера и не остался вождем вольного народа. Он стал тем, кем его когда-то поклялся сделать старый Джиор Мормонт — щитом, который охраняет царство людей, даже если эти люди никогда не узнают его имени и не споют о нем ни одной песни. Истинный герой — это не тот, кто сидит на Железном Троне в лучах славы, а тот, кто остается в самой глубокой, зловонной тьме просто для того, чтобы остальному миру не пришлось в нее всматриваться.
А снег снаружи продолжал падать. Но теперь этот замок не был заброшен. Пока Джон Сноу стоял на своей меже, мертвые не смели тревожить живых.
А где-то далеко, в самых холодных краях, говорили, что метели иногда идут не с неба, а изнутри земли. И если долго слушать их, можно услышать не шепот смерти, а чье-то медленное, усталое дыхание.
Джон Сноу знал, что это дыхание никогда не исчезало.
Оно просто стало тише.
Конец первой книги.
Песнь о Страже Твердыни
Баллада о Джоне Сноу от Тома-Северного-Ветра
Сложил и пою я, Том-Северный-Ветер,
Скиталец у старых дорог.
Я пел королям, но запомните, дети,
Лишь тот, кто ушёл за порог.
Он спал в черноте, где кончаются боги,
Где стужа — не гость, а жилец.
Его не держали ни честь, ни чертоги,
Он к башне пришёл, как мертвец.
Твердыня молчала под лунным накалом,
На пепле темнел детский след.
«Ты мёртв, Джон Сноу, ты отмечен началом,
Ты — ключ, что откроет Завет».
Там Эйра Морна, хранящая знанья,
Стояла над книгой одна,
И в сердце его проступили названья,
Которым лишь ночь имена.
Припев:
О, Твердыня Ночи, обитель печали,
Где старые стражи не спят,
Они свои души навек завещали
Тому, кто не сделал шаг назад.
Из трещин сочилась вода ледяная,
Глаза проступали из плит,
И мальчик с улыбкой, что режет без края,
Сказал: «Твоё имя — в крови».
Но лютоволк прыгнул на бледное пламя,
Сталь валирийская зажглась.
«Я был в этой тьме и не стал её снами —
Я выбрал живую боль в нас».
Припев:
О, Твердыня Ночи, обитель печали,
Где старые стражи не спят,
Они свои души навек завещали
Тому, кто не сделал шаг назад.
Вторая Дверь — не в стенах, не в камне,
Она в глубине, где молчит кровь.
Лианны письмо проступает веками,
Зовёт его Серый Волк вновь.
Первый Страж поднялся из чёрной купели,
Сказал: «Стань меж светом и тьмой.
Мы тоже когда-то стоять здесь хотели,
Но вечность не стала стеной».
Припев:
О, Твердыня Ночи, обитель печали,
Где старые стражи не спят,
Они свои души навек завещали
Тому, кто не сделал шаг назад.
Он имя оставил в разломе подземном,
Он холодом стал, но не льдом.
И если ты слышишь волчий вой темный —
То Сноу стоит над холмом.
Не королём, не живым и не мёртвым,
Не тем, кто нашёл свой покой.
Он — граница меж Севером гордым
И вечной, безмолвной тоской.
Припев (тихо, почти шёпотом):
О, Твердыня Ночи, обитель печали,
Где старые стражи не спят,
Они свои души навек завещали
Тому, кто не сделал шаг назад.
Бард Том-Северный-Ветер тихо проводит пальцем по струнам пока они совсем не затихнут, переворачивает пустую деревянную кружку, и говорит так тихо что слышат только те кто сидит у самого костра.
Вот и вся песня. Вы нигде больше её не услышите. Придворные барды поют про Брана Сломанного, про Сансу Королеву, про то как закончилась Долгая Зима. Никто не поет эту.
Потому что настоящий долг это не тот про который хочется петь. Это тот про который молчат.
И если вы когда нибудь будете далеко на севере, дальше чем ходят объездчики, и услышите что в метели кто то медленно дышит — не бойтесь. Это не Иные. Это тот кто стоит перед дверью. И пока он там стоит — им сюда не пройти.
Хорошего вам вечера. И да хранят вас старые боги. Никто другой больше не будет.
Игра престолов: Джон Сноу и Твердыня Ночи. КНИГА ВТОРАЯ. Северный страж
Темное искусство антиутопии от Виолетты Веннман
РАЗБОРЫ, СИМВОЛЫ, СМЫСЛЫ.
АНАЛИЗИРУЕМ, СОПОСТАВЛЯЕМ, ПОНИМАЕМ.
Добро пожаловать в мир, где будущее уже написано.
Пишу и снимаю. Присоединяйтесь ко мне
Авторский видеоконтент
Политический треш
Приглашаю в телеграмм-канал
На вкусняшки
Мои увлечения - история, философия, психология, музыка, экономика, политика, социология. Пишу об этом и о многом другом. Профессиональная модель. Выступала на международных музыкальных фестивалях (вокал, танцы, имитация вокалистов). Учусь в Академии искусств - индустрия кино и искусств, я продюсер и владелица видеостудии.
Рада видеть всех вас в своих блогах.
Здесь вы меня не потеряете https://t.me/shipshard
Следующая история: Игра престолов: Джон Сноу и Твердыня Ночи. КНИГА ВТОРАЯ. Северный страж
Игра Престолов: Санса Старк и тьма под Винтерфеллом
Правда Якутии и Позор великой державы