Помню, как в детстве листал альбомы советской живописи у бабушки. Между портретами вождей, пейзажами колхозных полей и героическими стройками вдруг натыкался на что-то совершенно неожиданное. Обнажённая натура. Нагота. В стране, где по телевизору говорили, что «секса у нас нет». Уже тогда чувствовал противоречие, которое годами не давало покоя.
Позже, когда начал серьёзно изучать советское искусство, понял: официальная риторика и реальность расходились настолько, что образовывалась целая параллельная вселенная. Та самая фраза из телемоста 1986 года — «У нас секса нет» — стала символом лицемерия эпохи. Хотя правильно она звучала иначе: «У нас секса нет... есть любовь». Вторую часть почему-то забыли.
Холсты, которые пряталиот народа
Работая с архивами музеев, я наткнулся на любопытную закономерность. Картины с обнажённой натурой существовали в советских фондах в огромных количествах. Но находились они преимущественно в запасниках. Показывать народу «такое» считалось неуместным — мол, развращает трудящихся.
Виталий Тихов писал «Русскую баню» ещё в 1918-м, на заре новой власти.
Тогда революционная свобода допускала откровенность. Женские фигуры в парной бане изображались без прикрас, естественно. Художник фиксировал быт, обычную жизнь простых людей, где нагота воспринималась как данность, без пошлости.
Но уже через десятилетие ситуация изменилась. Появился соцреализм с жёсткими канонами. Идеологи требовали показывать «правильного» человека — строителя коммунизма, физкультурника, передовика. Обнажённое тело допускалось лишь в контексте спорта, труда или античной аллегории. Всё остальное считалось формализмом.
Между античностью и цензурой
Александр Дейнека — классик советской живописи, мастер монументальных полотен о спортсменах и лётчиках. Казалось бы, идеологически безупречный художник. Однако его «Натурщица» 1951 года — работа совершенно иного рода. Здесь нет пафоса, героики.
Просто женщина, застывшая в позе для этюда. Обычная мастерская, обычный день художника.
Меня поразило, как в жёсткие годы позднего сталинизма, когда за «космополитизм» преследовали целые направления искусства, подобные картины продолжали создаваться. Художники работали для себя, для истории, понимая: сейчас этого не примут, но когда-нибудь оценят.
Самохвалов, Гордон, Трошкин, Гладкий — все они в конце 1950-х — начале 1960-х писали обнажённую натуру.
Хрущёвская оттепель дала глоток свободы. Впрочем, недолгий. Уже в 1962-м разгромили выставку в Манеже, где Никита Сергеевич устроил разнос абстракционистам. Тогда стало ясно: границы дозволенного снова сужаются.
Красота вопреки идеологии
Анатолий Сухороких в 1962 году создал «Весеннее утро».
Светлое, нежное полотно. Девушка у окна, утренний свет, который мягко обволакивает фигуру. Никакой пошлости, только чистая эстетика момента. Такие работы существовали в парадоксальном пространстве — формально их не запрещали, но и не афишировали.
Художники продолжали традиции русской академической школы, где рисование с натуры считалось основой мастерства. Май Митурич, внук знаменитого авангардиста, в 1968-м пишет «Обнажённую» — классический этюд, какие делали ещё в Императорской Академии художеств.
Преемственность сохранялась вопреки всем идеологическим зигзагам.
Толоконникова в 1969-м запечатлела студентов «На этюдах».
Обычное занятие в художественном училище, где обнажённая натура — непременная часть обучения. Парадокс: в официальной культуре такого «не существовало», но в образовательной системе оставалось обязательным.
Советская Венера брежневской эпохи
Марта Макаренко в 1975 году создала картину с провокационным названием — «Советская Венера».
Это уже сознательная игра с символами. Художница соединила античный образ богини красоты с советской реальностью. Получилась метафора: красота и чувственность существуют всегда, какие бы запреты ни придумывали идеологи.
Изучая эти полотна, я понял важную вещь. Советское искусство было неоднородным. Да, существовал официальный пласт — парадные портреты, индустриальные пейзажи, исторические баталии. Но параллельно жил другой мир. Художники работали в мастерских, писали то, что считали важным. Эти работы оседали в частных коллекциях, в запасниках музеев, в семейных архивах.
Сейчас, рассматривая эти картины, понимаешь абсурдность той знаменитой фразы. Конечно, в стране был и интерес к телу, и чувственность, и любовь в самом широком смысле. Просто об этом не принято было говорить публично. Официальная мораль требовала стыдливости, но искусство хранило правду о человеческой природе.
Эти полотна — свидетельство того, что художники оставались честными перед собой. Они не отказывались от вечных тем, не предавали традиции ради идеологической конъюнктуры. Писали красоту такой, какая она есть — без прикрас и без запретов, оставляя для потомков честные изображения своего времени.