Варенье Валентина Степановна варила сама, из своей смородины. Три банки стояли на краю стола — тёмные, почти чёрные, с жёлтыми крышками. Я смотрела на них и думала о том, что надо бы записать рецепт, пока не забыла. Хотя у меня не было смородины. И огорода не было. И времени не было.
— Ирочка, ты чай будешь? — Валентина Степановна уже тянулась к чайнику.
— Спасибо, налейте.
За столом нас было пятеро. Я, Дима, его мама, его тётя Люба из Нижнего, которая приехала на три дня и задержалась на неделю, и Димина сестра Оксана с мужем Геннадием. Геннадий молчал весь вечер — с тех пор как приехал, смотрел в телефон и иногда кивал. Я его понимала.
Поводом для ужина была годовщина свадьбы Валентины Степановны с покойным Иван Михайловичем. Каждый год она собирала всех, кормила, рассказывала одну и ту же историю про то, как они познакомились на танцах. Историю все знали наизусть, но слушали. Это был её ритуал, и мы его уважали.
Я убирала тарелки после горячего, когда услышала, как Оксана говорит что-то своей маме. Тихо, но в кухне акустика хорошая.
— Мам, ну мы и хотели сказать. Гена в командировку на месяц, я одна не справлюсь. Думали, может, Ирка...
— Да конечно! — Валентина Степановна сразу оживилась. — Ирка у нас добрая, месяц с твоими посидит! Правда, Ира?
Я остановилась у мойки. В руках была тарелка с остатками подливы.
Все смотрели на меня. Оксана — с надеждой. Тётя Люба — с интересом. Дима — с выражением человека, который очень хочет стать невидимым.
У Оксаны двое детей. Старшему шесть, младшей три года. Младшая — Маша — была тем ещё испытанием. Не в плохом смысле, просто ребёнок с характером. Орала на весь торговый центр, если не давали мороженое. Лезла под кровать и отказывалась вылезать. Однажды вылила на меня стакан компота, пока я читала ей книжку, и засмеялась.
Месяц. Я мысленно подсчитала. Двадцать два рабочих дня. С восьми до шести, минимум. Двое детей разного возраста, разные графики, разные потребности.
— Валентина Степановна, — сказала я спокойно, поставила тарелку и вытерла руки полотенцем, — я, конечно, могу помочь Оксане. Но давайте сразу проговорим условия.
— Какие условия? — Валентина Степановна смотрела с лёгким недоумением. — Семья же.
— Именно поэтому хочу, чтобы всё было честно, — сказала я. — Присядьте, я сейчас покажу.
Телефон лежал в кармане фартука. Я открыла заметки — там у меня был сохранён прайс. Я работала няней три года до замужества. Официально, с договором, с отчислениями. Бросила, когда Дима попросил. Но прайс не удаляла.
Я положила телефон на стол экраном вверх.
Тётя Люба потянулась посмотреть. Прочитала. Отодвинулась.
Оксана взяла телефон, пролистала. Подняла глаза.
— Ира, это...
— Это стандартные расценки для Екатеринбурга, — сказала я. — Двое детей — это коэффициент полтора. Ранний подъём — отдельная ставка. Выходные — двойной тариф. Если нужна ещё и уборка, это в другую строчку.
— Ты серьёзно? — Оксана говорила тихо, но в голосе было что-то острое.
— Абсолютно.
Валентина Степановна молчала. Она смотрела на меня так, как смотрят на человека, которого знали много лет, а потом вдруг обнаружили в нём что-то незнакомое.
— Ирочка, — сказала она наконец, — ну это же не чужие дети. Это же... Мы же семья.
— Я знаю, — сказала я. — И именно поэтому я не отказываю сразу. Я говорю: давайте обсудим. Потому что месяц — это серьёзно. Это мой труд, моё время, моя ответственность за двух детей. Я хочу делать это хорошо. А чтобы делать хорошо, мне нужно понимать, что меня видят как человека, который работает, а не как человека, который просто сидит.
Геннадий, который всё это время смотрел в телефон, поднял голову. Посмотрел на меня. Потом на жену. Потом опустил взгляд обратно, но медленнее.
— Ира, — сказал Дима.
— Дима, — сказала я.
Он замолчал.
Тётя Люба взяла чашку с чаем и сделала большой глоток.
— В моё время, — начала она.
— Тётя Люба, — перебила я мягко, — я понимаю, что в ваше время было иначе. И я ничего не имею против. Просто сейчас другое время, и я — другой человек. Я рада помочь семье. Но я прошу, чтобы это называлось своим именем.
Пауза была долгой. За окном шумел двор, где-то хлопнула дверь подъезда.
Оксана смотрела в экран телефона. Она снова листала прайс — медленно, будто перечитывала что-то, что не давалось с первого раза.
— И ты правда так брала? — спросила она наконец. — Когда работала?
— Правда, — сказала я. — Официально. С договором.
— Много зарабатывала?
— Хватало.
Оксана кивнула. Не осуждающе — задумчиво.
— Мы с Геной посоветуемся, — сказала она.
— Конечно.
Валентина Степановна поднялась убирать со стола. Она ничего не сказала, но я видела, как она чуть сильнее, чем нужно, поставила банку с вареньем обратно на полку. Не со злостью — с растерянностью. Это было хуже, чем злость. Злость я бы поняла. Растерянность значила, что она правда не понимала.
Мы домыли посуду в молчании. Тётя Люба ушла в комнату смотреть телевизор. Геннадий вышел на балкон. Дима протирал стол тряпкой — дольше, чем надо.
— Ты могла бы просто помочь, — сказал он тихо, когда мы остались вдвоём.
— Я и предложила помочь, — ответила я. — Я предложила честный разговор.
— Мама расстроилась.
— Мама приняла решение за меня, не спросив. — Я вынула пробку из раковины. — Дима, она сказала «посидит», как будто я уже согласилась. При всех.
Он молчал.
— Я не враг Оксане, — сказала я. — Если они решат, что могут, мы договоримся. Мне не жалко времени для племянников. Но я хочу, чтобы это было договором, а не само собой разумеющимся.
Дима отложил тряпку.
— Ладно, — сказал он.
Просто ладно. Я приняла это.
---
На следующий день Оксана позвонила сама. Без мамы, без Геннадия — просто так.
— Слушай, — сказала она после паузы, — я вечером думала. И я поняла, что ты права.
Я молчала.
— Я бы тоже не согласилась, — продолжала она. — Если бы мне так сказали. При всех, не спрашивая. Это было... — она помедлила, — некрасиво. Со стороны мамы.
— Оксан, — начала я.
— Нет, подожди. Я хочу сказать. Я привыкла, что ты всегда помогаешь. И я, наверное, перестала думать о том, что это стоит усилий. Что тебе это тоже чего-то стоит.
Я смотрела в окно. На улице шёл мелкий дождь, и асфальт блестел под фонарём.
— Спасибо, что позвонила, — сказала я.
— Мы с Геной нашли няню через агентство, — сказала Оксана. — На полный месяц. Официально. — Пауза. — Дорого.
— Да, дорого, — согласилась я.
— Ира, — голос у неё стал чуть тише, — а ты правда работала няней? Официально, с договором?
— Три года, — сказала я. — До того как мы с Димой...
— А почему бросила?
Я подумала, прежде чем ответить.
— Он попросил. Говорил, что неудобно, что жена работает нянькой в чужой семье. Что-то такое.
Оксана молчала секунду.
— Понятно, — сказала она наконец.
И в этом «понятно» было много всего. Она не стала ничего добавлять, и я была ей за это благодарна.
---
Вечером Дима спросил, звонила ли Оксана.
— Звонила, — сказала я. — Нашли няню через агентство.
— Ну и хорошо, — сказал он.
— Да, хорошо.
Мы сидели на кухне. Я пила чай, он листал что-то на планшете. За окном шумела улица.
— Ир, — сказал он, не отрывая взгляда от экрана, — ты злишься?
— Нет, — сказала я. — Не злюсь.
— Тогда почему так тихо?
— Думаю.
— О чём?
Я поставила чашку.
— О том, что мне нравилась та работа. Что я была хорошей няней. — Я помолчала. — И что ты попросил меня уйти, а я ушла. И никто не сказал спасибо.
Дима опустил планшет.
— Ир...
— Не надо сейчас, — сказала я. — Я не хочу скандала. Просто подумала вслух.
Он кивнул. Медленно.
Мы ещё посидели молча, каждый со своим. Потом я помыла чашку и ушла в комнату. Он остался.
---
Через неделю Валентина Степановна позвонила сама. Это было неожиданно. Обычно она звонила только по поводу — праздник, рецепт, узнать, приедем ли на выходных.
— Ирочка, — сказала она, — я хотела поговорить. Ты не обиделась?
— Нет, Валентина Степановна.
— Я ведь думала как лучше. Для Оксаны.
— Я понимаю.
— Просто... — она помедлила, — я не подумала, что надо спросить. Я привыкла, что ты...
— Всегда соглашаюсь?
— Ну да. — Пауза. — Ты такая... тихая всегда. Я не думала, что ты можешь...
— Возражать?
— Нет, не так. — Валентина Степановна вздохнула. — Я плохо говорю. Просто я не знала, что ты умеешь вот так. Чётко, с цифрами. Я немного растерялась.
Я вспомнила банки с вареньем. Тёмные, почти чёрные, с жёлтыми крышками.
— Валентина Степановна, — сказала я, — я умею много чего. Просто это не всегда видно.
Она молчала немного.
— Наверное, — сказала она наконец. — Ты права, наверное.
Это было не извинение. Но это было что-то.
— Приедете в воскресенье? — спросила она. — Я пирог сделаю.
— Приедем, — сказала я.
---
Воскресенье было солнечным. Мы приехали к обеду. Тёти Любы уже не было — уехала обратно в Нижний. Оксана с детьми была здесь; Геннадий снова смотрел в телефон, но теперь время от времени поднимал голову.
Маша сразу залезла ко мне на колени.
— Ира, ты умеешь рисовать кошек? — спросила она.
— Умею, — сказала я.
— А зайцев?
— И зайцев.
— А динозавров?
— Попробуем.
Мы рисовали за отдельным столиком в углу, пока взрослые разговаривали. Я рисовала динозавров — плохих, смешных, с маленькими ручками и большими глазами. Маша смеялась и требовала ещё.
Никто мне за это не платил. Но это было моё решение. Не потому что кто-то сказал «посидит». А потому что я сама захотела.
Это, как выяснилось, была большая разница.
Старший, Артём, подошёл посмотреть. Постоял, потом тихо спросил:
— А можно я тоже попробую?
— Бери лист, — сказала я.
Он сел рядом. Начал рисовать — серьёзно, высунув язык, с нажимом.
Валентина Степановна позвала к столу. Я собрала листы, помогла Маше слезть со стула. Поймала взгляд свекрови — не долгий, мимолётный. Что-то в нём было новое. Не тепло — точнее, не только тепло. Что-то вроде внимания. Настоящего, не привычного.
Мы сели есть пирог. Он был с яблоками и корицей, горячий, с поджаристой корочкой.
— Вкусно, — сказала я.
— Рада, — сказала Валентина Степановна.
И это тоже было что-то.
Не всё и не сразу. Но что-то.
---
Дима вёл машину домой молча. За окном тянулся город — серый после вчерашнего дождя, с лужами у обочин и мокрыми деревьями в скверах. Я смотрела на улицу и думала о том, что надо купить молока, и о том, что Артём сегодня нарисовал очень приличного тираннозавра — с хвостом и пятью пальцами, хотя у тираннозавров было два. Но он старался. Это было главное.
— Хорошо посидели, — сказал Дима.
— Да, — согласилась я.
— Маша тебя любит.
— Маша любит всех, кто рисует динозавров.
Он усмехнулся. Редкое дело.
— Ир. — Он не оторвал взгляд от дороги. — Я подумал про то, что ты сказала. Ну, насчёт работы.
Я не ответила. Ждала.
— Я тогда... — он помолчал, — я правда думал, что мне неприятно. Что жена сидит с чужими детьми. Ну, понимаешь. Как будто мы не можем без этого.
— Понимаю.
— Но ты любила эту работу?
— Да.
— Тогда это было с моей стороны... — он подбирал слово, — нечестно.
Я смотрела на его профиль. Он был сосредоточен на дороге, на светофоре, на левом повороте. Говорил, как будто объяснял что-то сам себе вслух, не только мне.
— Нечестно, — повторила я.
— Ну да.
Мы встали на красный. Рядом стояла маршрутка, в окне которой ехала пожилая женщина с сумками на коленях. Она смотрела в никуда.
— Дима, — сказала я, — ты не можешь вернуть три года.
— Я знаю.
— Но ты можешь сейчас сказать: если я хочу вернуться — это моё право.
Долгая пауза. Загорелся зелёный, Дима тронул машину.
— Это твоё право, — сказал он.
Я не ожидала, что он скажет так просто. Без оговорок, без «но», без «только не в нашем районе» или «посмотрим». Просто — твоё право.
— Спасибо, — сказала я.
— Не за что.
Мы ехали дальше. Молчание было другим, чем в начале поездки. Не пустым, а каким-то... устоявшимся. Как после разговора, который давно надо было провести, но всё откладывался.
---
Я не вернулась на ту же работу. У агентства сменился менеджер, старых клиентов не было. Но я открыла старый аккаунт в одном из сервисов — тех, через которые ищут нянь и помощников по дому — и обновила анкету. Не потому что деньги были нужны прямо сейчас. Просто хотела, чтобы это было.
Через две недели написала женщина. Двое детей, школьник и дошкольник, три раза в неделю, забирать из школы и сада, отводить на секции, иногда кормить ужином. Спросила о расценках.
Я отправила прайс.
Она ответила через час: «Это дороже, чем я рассчитывала. Но честно. Договоримся?»
Мы договорились.
Первый день я ехала к ним на трамвае. Сидела у окна с сумкой на коленях — в сумке лежали цветные карандаши и маленький набор пластилина, на всякий случай. Смотрела на улицы, на людей, на магазины с освещёнными витринами.
Ничего особенного. Просто ехала на работу.
Но это было приятно.
---
Оксана написала в конце месяца. Просто так, без повода.
«Ир, как ты? Дети вспоминают. Маша говорит, ты умеешь рисовать динозавров лучше всех.»
Я улыбнулась. Написала в ответ: «Передай, что я тоже помню её динозавра. Он был отличный.»
«Слушай,» — написала Оксана через минуту, — «я хотела сказать. Та история с прайсом. Мне было неловко тогда. Но ты была права.»
Я перечитала это дважды.
«Спасибо,» — написала я.
«Ты извини, что мы как-то... привыкли. Что ты всегда есть. И не думали, что это чего-то стоит.»
Я сидела на кухне. За окном темнело, включился фонарь на улице, и асфальт под ним блестел — влажный после дождя. Дима был в соседней комнате, что-то смотрел. Из-за двери доносились приглушённые голоса с экрана.
«Оксан,» — написала я, — «я не обиделась на тебя. Правда. Ты позвонила сама, это важно.»
«На маму?»
Я подумала.
«На маму — немного. Но она тоже позвонила. По-своему разобралась.»
«Она такая,» — написала Оксана. — «Она не умеет извиняться напрямую. Она печёт пирог.»
«Пирог был хороший,» — ответила я.
«Она старалась,» — написала Оксана. — «Это её язык. Пирог — это «мне жаль».»
Я засмеялась. Тихо, сама себе.
«Я запомню,» — написала я.
---
Валентина Степановна позвонила ещё раз через месяц. Без повода — просто спросить, как дела. Спросила, чем занимаюсь. Я сказала, что снова работаю с детьми, несколько раз в неделю.
Она помолчала.
— Тебе нравится? — спросила она.
— Нравится.
— Ну и хорошо, — сказала она. — Если нравится — значит, правильно.
Никакого «но». Никакого «Дима не против?». Просто — правильно.
Я не знаю, что именно изменилось в ней за эти недели. Может, поговорила с Оксаной. Может, просто подумала сама, в тишине, пока варила очередную банку варенья. Я не спрашивала. Некоторые вещи лучше оставить как есть — без разбора, без объяснений.
— Валентина Степановна, — сказала я, — вы рецепт варенья оставите мне? Того, смородинового. Я хочу попробовать сделать.
— Ой, конечно, — она оживилась сразу. — Там ничего сложного, главное — не переварить. Буду объяснять, записывай.
Я взяла ручку.
---
Смородину я посадила весной. Два куста — красная и чёрная. Дима смотрел с балкона, как я устраиваю горшки на краю.
— Не вырастет, — сказал он.
— Посмотрим, — сказала я.
Маша, когда приехала на день рождения Валентины Степановны в мае, сразу нашла горшки и потребовала объяснить, что это.
— Смородина, — сказала я. — Будут ягоды.
— Когда?
— Летом.
— А я увижу?
— Если приедешь.
Она кивнула очень серьёзно. Потрогала листик пальцем. Посмотрела на меня.
— Ира, а динозавры едят смородину?
— Только добрые, — сказала я.
Она подумала.
— Тогда мой — добрый, — решила она.
Я согласилась.
Это был, в общем, обычный день. Никто не извинялся, никто не объяснялся. Просто приехали, поели, поговорили. Артём показал мне новый рисунок — уже без динозавров, теперь у него было увлечение машинами. Геннадий сидел за столом и иногда поднимал взгляд. Валентина Степановна рассказала историю про танцы — ту же самую, мы все знали наизусть. Тётя Люба не приехала.
Когда уходили, Валентина Степановна поставила мне в сумку банку варенья. Не говоря ничего, просто поставила.
Я не стала отказываться.
На этикетке, приклеенной от руки, было написано: «Чёрная смородина, июль». И год. Прошлогодняя — она всегда делала с запасом.
Я везла её домой в трамвае. Сумка была тяжелее обычного. За окном шёл мелкий летний дождь.
Всё было примерно хорошо.
---
Работа с новой семьёй — Светланой Игоревной и её мужем Андреем — оказалась спокойной. Дети были разные: Паша, восемь лет, серьёзный и немного замкнутый, и Даша, пять, которая говорила без остановки и требовала, чтобы все слушали. Они не ссорились — просто существовали рядом, каждый в своём мире, пересекаясь иногда за едой или мультиком.
Я забирала их три раза в неделю — во вторник, четверг и субботу. Маршрут был один: сначала детский сад, потом школа, потом домой, потом ужин. По вторникам Паша ходил на шахматы, и я ждала его в коридоре клуба, читала с телефона или просто сидела.
Светлана Игоревна всегда платила точно. Не копила неловко до конца месяца, не говорила «в следующий раз добавлю», не просила скидку на праздники. Просто переводила в день договора. Это было настолько нормально, что я поначалу каждый раз удивлялась, увидев уведомление от банка.
Потом перестала удивляться.
— Вам не скучно? — спросила меня Светлана Игоревна однажды. Мы стояли у подъезда, она только пришла с работы, я передавала детей.
— Нет, — сказала я. — Не скучно.
— Просто у нас дети... спокойные. Паша особенно. Он может молчать целый час.
— Это хорошо, — сказала я.
— Правда?
— Правда. Умение молчать — редкость.
Она засмеялась — немного удивлённо, как будто не ожидала такого ответа.
— Вы с детьми давно работаете?
— С перерывом — около четырёх лет, — сказала я. — Сначала три года, потом пауза, теперь снова.
— Почему была пауза?
Я подумала, что ответить.
— Обстоятельства, — сказала я. — Семейные.
Она кивнула — не любопытно, а понимающе. Не стала уточнять.
— Мне нравится, как вы с ними, — сказала она. — Паша вам доверяет. Это редкость для него.
— Он умный мальчик.
— Да. — Она посмотрела на окна, где в свете горела лампа и мелькала фигурка Даши. — Иногда слишком умный. Задаёт вопросы, на которые я не знаю ответов.
— Какие?
— Ну, — она усмехнулась, — «зачем люди умирают» и «почему нельзя иметь двух мам» в один день — это было тяжело.
— И что вы ответили?
— На первый — честно, что не знаю. На второй — что некоторые дети имеют. Он принял. Паша хорошо принимает честные ответы. Хуже — когда его пытаются отвлечь.
— Да, — сказала я. — Это я заметила.
Мы попрощались. Я шла к остановке и думала о Паше — о том, как он сидит за шахматной доской с таким видом, будто решает не задачу, а что-то большее. О том, как он иногда смотрит в окно, когда едем в машине, и не говорит ничего, просто смотрит. О том, что в восемь лет уже видно, каким человек может вырасти — не наверняка, но видно.
Это была моя любимая часть работы. Не мультики и не ужины. Вот это — наблюдать.
---
В марте Дима спросил, хочу ли я взять ещё одну семью.
— Зачем? — удивилась я.
— Ну, для дохода.
— У меня нормальный доход.
Он пожал плечами.
— Просто спросил.
— Дима, — сказала я, — ты хочешь, чтобы я работала больше, или меньше?
Он задумался. По-настоящему, не для вида.
— Я хочу, чтобы тебе было хорошо, — сказал он наконец.
— Тогда не надо больше семей. Мне сейчас хорошо.
— Ладно, — сказал он.
Опять просто ладно. Он стал чаще говорить «ладно» — без сопротивления, без второго смысла. Я не знала, изменился ли он, или я стала лучше слышать. Наверное, и то, и другое.
---
Летом смородина всё-таки дала ягоды.
Немного — по горсти с куста, не больше. Мелкие, кислые, с характером. Я собрала их в маленькую миску и съела прямо так, с ладони, стоя на балконе. Дима вышел посмотреть.
— Выросла, — сказал он.
— Выросла, — согласилась я.
— Варенье будешь варить?
— В следующем году. В этом мало.
Он кивнул. Постоял рядом, посмотрел на два куста в горшках. Потом сказал:
— Можно ещё один посадить. Места хватит.
Я посмотрела на него.
— Можно, — согласилась я.
Мы постояли ещё немного. Внизу шумел двор, где-то гоняли на самокатах дети. Солнце падало сбоку, и тень от перил ложилась поперёк пола.
Обычный вечер. Ничего особенного.
Но это был мой вечер. Моё решение насчёт варенья, мои кусты, моя работа, которую я любила и не бросила, мой прайс, который я не убрала из заметок всё то время, пока его не спрашивали.
Этого было достаточно.
---
Маша приехала в конце июля. Оксана привезла детей на выходные — Геннадий был в поездке, и она решила провести время у свекрови. Я не ожидала их видеть, просто оказалась там в субботу.
Маша нашла меня сразу, ещё в коридоре.
— Ира! — И с разбегу обняла за ноги. — Ира пришла!
— Пришла, — согласилась я. — Как ты?
— Я большая теперь. Мне четыре.
— Это очень большая.
Она кивнула с полной серьёзностью. Потом потянула за руку.
— Пойдём смотреть смородину. Мама сказала, у тебя выросла.
— Выросла, но её уже нет. Я съела.
Маша посмотрела на меня с укоризной.
— Надо было оставить.
— В следующем году оставлю.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она подумала, взвешивая серьёзность обещания.
— Ладно, — сказала она наконец — точь-в-точь как Дима. — Тогда ладно.
Мы сидели в комнате и рисовали. Артём снова рисовал машины; Маша захотела кошку — «настоящую, не мультяшную». Я рисовала кошку с подробными усами и очень гордым видом. Маша одобрила.
— У тебя есть кошка? — спросила она.
— Нет.
— Заведи.
— Подумаю.
— Кошки хорошие, — сказала она. — Они мурчат. Когда мурчат — значит, им хорошо.
— Знаю.
— А тебе хорошо?
Я подняла взгляд. Маша смотрела на меня — без хитрости, без подтекста, просто с вопросом.
— Да, — сказала я. — Мне хорошо.
— Тогда ты тоже мурчи, — посоветовала она.
Я засмеялась. По-настоящему, не вежливо.
— Хорошо, — сказала я.
Артём фыркнул с видом человека, которому шесть лет и он уже слишком взрослый для таких разговоров. Но я заметила, что он тоже улыбнулся. Краем рта, быстро, пока никто не видел.
Я, впрочем, видела.
---
Когда они уехали, Валентина Степановна мыла посуду, и я помогала. Мы стояли рядом — она мыла, я вытирала. Это был уже привычный порядок.
— Маша тебя обожает, — сказала Валентина Степановна.
— Взаимно.
— И Артём. Он просто не показывает.
— Я заметила.
Мы помолчали. За окном смеркалось, в небе над домами зажглась первая звезда — или это был самолёт, отсюда не разобрать.
— Ирочка, — сказала Валентина Степановна, — я хотела тебе сказать кое-что. Давно хотела.
Я продолжала вытирать тарелку.
— Говорите.
— Я тогда неправильно сказала. Про Оксану. «Ирка посидит» — это было... — она помолчала, — это было неуважительно. Я так не думала. Но сказала именно так.
Я поставила тарелку.
— Валентина Степановна...
— Нет, дай скажу. Я понимаю, что поздно. Но лучше поздно. Ты молодец, что не промолчала. Я бы, наверное, промолчала. В твоём возрасте — точно промолчала бы. Думала, что нельзя.
— Всегда можно, — сказала я.
— Не всегда знаешь, что можно, — возразила она. — Это разные вещи.
Я подумала.
— Это правда, — согласилась я.
Она кивнула. Протёрла раковину, повесила тряпку на кран.
— Пойдём чай пить, — сказала она. — Я печенье купила, с кунжутом. Ты любишь?
— Люблю.
— Вот и хорошо.
Мы пошли на кухню. Дима о чём-то разговаривал по телефону в комнате, голос доносился приглушённо. Чайник уже кипел — Валентина Степановна поставила заранее.
Она налила две чашки. Поставила печенье. Мы сели друг напротив друга.
— Расскажи про работу, — сказала она. — Интересно бывает?
— Бывает, — сказала я. — Паша, мальчик восьми лет, на прошлой неделе спросил меня, есть ли у времени конец.
— И что ты ответила?
— Сказала, что физики спорят. Что по одним теориям — есть, по другим — нет. Он сказал «понятно» и вернулся к шахматам.
Валентина Степановна засмеялась.
— Серьёзный ребёнок.
— Очень. Но хороший.
— Ты умеешь с ними, — сказала она. — Это не каждый умеет. Это или есть, или нет.
— У вас тоже есть, — сказала я. — Маша с вами тоже хорошо.
— Со мной — потому что я баба. — Она махнула рукой. — Это другое. Баба — это безопасно. А ты — это интересно. Это разные вещи.
Я подумала, что она права. Это были разные вещи. И обе нужны.
Мы допили чай. За окном совсем стемнело, и звезда — или самолёт — уже растворилась в небе. Дима закончил разговор и зашёл на кухню.
— Чай есть? — спросил он.
— Наливай, — сказала Валентина Степановна.
Он налил, сел рядом. Взял печенье. Мы сидели втроём, и никто ничего особенного не говорил — так, про погоду, про огород у тёти Любы, про то, что в сентябре начнётся ремонт в соседнем доме.
Обычный вечер.
Мне было хорошо.