На Фонтанке, в доме № 2, где всегда пахло щами, табаком и дорогой парфюмерией, жил бас. Точнее, жил Фёдор Иванович Шаляпин, но для всей дворовой шпаны, извозчиков и даже городовых он был просто «бас». Голос, который гремел на всю императорскую Россию, в стенах этой квартиры иногда превращался в раскатистый смех, а иногда — в команду для четвероногого акробата.
Этим акробатом был французский бульдог по кличке Ройка. Белый, коренастый, с удивительно осмысленными глазами, которые умели выражать глубокую скуку, дикую радость или — внезапную смерть.
Ройка знал классический набор: «Сидеть!», «Лежать!», «Голос!», «На место!». Но была команда, которую Шаляпин придумал сам, сидя как‑то поздним вечером с гитарой. Он размышлял о превратностях судьбы, о полицейском произволе, а Ройка грыз туфельку жены. Фёдор Иванович рявкнул на пса, а потом, усмехнувшись собственной фантазии, крикнул:
— Городовой!
Эффект превзошёл ожидания. Ройка, будто скошенный пулей, кубарем покатился на паркет. Он вытянул передние лапы стрелкой, зажмурил глаза, сложил уши домиком и… замер. Совсем. Ни дыхания, ни вздоха. Комок белой шерсти, симулирующий труп.
Шаляпин поперхнулся чаем.
— Браво, собака! — захохотал он так, что люстра дрогнула. — Ты понял! Ты гениально понял!
С этого дня «Городовой!» стал коронным номером. Шаляпин обожал демонстрировать этот трюк гостям. В гостиной собирались Бунин, Горький, Рахманинов. Лилось шампанское, звучали арии. И вдруг посреди веселья Шаляпин, хитро прищурившись, внезапно орал:
— Караул! Городовой!!!
Комната замирала. Гости вздрагивали. А Ройка, служивший верой и правдой, тут же хлопался на спину, задрав короткие лапы к потолку, и изображал «внезапную кончину от разрыва сердца». Он лежал пластом минуту, две, три, пока Шаляпин, насладившись эффектом, не произносил спасительное:
— Ожить!
Ройка вскакивал, будто ни в чём не бывало, шумно дышал и требовал сахару.
— Вот это актёр, — гордился Фёдор Иванович. — Если я когда‑нибудь потеряю голос (не дай Бог, конечно), мы с Ройкой по миру не пойдём. Он будет падать замертво, а я — подавать команду. На хлеб с икрой наскребём.
Осенью 1918 года, в голодном и тревожном Петрограде, Шаляпин позировал Борису Кустодиеву для знаменитого портрета. Художник писал его в шубе нараспашку, на фоне ярмарки. Вся семья участвовала в действе: дочки поправляли воротник, сыновья приносили краски. И, разумеется, тут же крутился Ройка.
Пёс очень хотел стать частью великого искусства. Но позировать он не умел. Он вертелся, принюхивался к кистям, чесал лапой ухо и всё норовил лизнуть руку Кустодиеву в тот самый момент, когда тот писал бороду Шаляпина.
— Фёдор Иванович, усмирите зверя! — взмолился художник. — Мне нужна собака сидячая, смирная, смотрящая вдаль. А ваш Ройка — это вечный двигатель.
— Сейчас, Борис Михайлович, мы его отключим, — усмехнулся Шаляпин.
Он поднёс палец ко рту, подмигнул домашним и чётко, артикулируя, произнёс:
— Городовой!
Реакция была мгновенной. Ройка, который только что гонялся за собственным хвостом, вдруг вытянулся в струну, глаза его закатились, и он рухнул на персидский ковёр с таким глухим стуком, что Кустодиев вздрогнул и выронил палитру.
— Боже мой! Он умер?! — испугался художник.
— Актёр умер, Борис Михайлович, — с достоинством ответил Шаляпин, поправляя пояс. — Это его коронная смерть.
Однако для портрета нужен был живой, а не мёртвый бульдог. Команда «Ожить!» возвращала Ройке пульс и дурной характер, но стоило ему только сесть красиво, как чья‑нибудь неосторожная шутка про полицию снова отправляла его в глубокий обморок. Трижды за сеанс Ройка умирал. Трижды воскресал.
— Он путает творческий процесс с цирком! — рычал Шаляпин.
Кустодиев, человек больной, прикованный к коляске, но бесконечно терпеливый, предложил выход.
— Найдите кошку, — сказал он. — Животное, которое ненавидит собак. Если Ройка будет смотреть на неё, он забудет свои театральные приёмы.
Кошку добыли у соседей — тощую, серую, с горящими глазами ведьмы. Её засунули на высокий буфет. И случилось чудо. Ройка забыл о «Городовом», забыл о сахаре, забыл о командах. Он сел у ног хозяина и впился взглядом в шкаф. В нём проснулся древний охотник. Пять дней по часу Кустодиев писал бульдога. Ройка не шевелился, боясь упустить врага.
На знаменитом портрете, который сейчас висит в Третьяковской галерее, Фёдор Шаляпин изображён величавым, в роскошной шубе, с хитринкой во взгляде. А у его ног сидит белый французский бульдог. Смотрит он в одну точку — на буфет, где сейчас висит воображаемая, но от того не менее страшная кошка.
Гости, приходящие в дом на Фонтанке, до сих пор шептали: «Какой чудный пёс, какой благородный!»
Шаляпин только усмехался в усы.
— Благородный? — переспрашивал он. — Вот я сейчас крикну одно словечко, и вы увидите, как ваш благородный пёс собьёт свечи со стола и прикинется мертвее всякого мертвеца.
Но слово «Городовой» Шаляпин при гостях больше почти не кричал. Берег номер. К тому же в двадцатые годы городовые сменились милиционерами, шутки стали не те, да и сам бас готовился покидать Россию. Но Ройка, верный артист, был готов падать замертво и в Париже, если бы не старый враг — время. Псы, увы, живут меньше, чем гениальные басы.
Но легенда осталась. И когда вы стоите у портрета Шаляпина работы Кустодиева, знайте: белый бульдог на первом плане — это не просто собака. Это единственный в истории четвероногий актёр, который умел играть смерть лучше любого трагика. Стоило лишь крикнуть: «Городовой!»