— Чтоб ноги твоей здесь больше не было! — Антонина Семёновна стояла у калитки, руки в боки, и голос у неё был такой, что соседские куры шарахнулись за забор. — Это моя дача, мой участок, и я тут всё решаю!
Марина не успела даже сумку поставить.
— Антонина Семёновна, мы договаривались на выходные...
— Ничего мы не договаривались! — Свекровь дёрнула щеколду. — Договорились они! Приезжаете, как к себе домой, грядки топчете, воду льёте без счёта. Я за воду плачу, между прочим!
— Мы помогаем. Я сама полола в прошлый раз четыре часа...
— Полола она! — Антонина Семёновна фыркнула. — Репу мою выполола вместе с сорняками. Думала, я не замечу?
Марина открыла рот и закрыла. Репу она действительно выполола. Но не специально.
Серёжа стоял чуть позади, смотрел в землю, переминался. Тридцать восемь лет мужику, а перед матерью — мальчик с двойкой в дневнике.
— Мам, ну давай спокойно...
— Спокойно?! — Свекровь повернулась к сыну. — Вот именно! Спокойно живите у себя дома! А сюда не надо. Сюда я сама приеду, когда захочу, без вас обоих.
Она зашла на участок и закрыла калитку на засов — демонстративно, с лязгом.
Марина посмотрела на мужа.
Серёжа смотрел на калитку.
За забором слышно было, как свекровь что-то бормочет себе под нос, переставляет лейку, двигает что-то тяжёлое.
— И что теперь? — тихо спросила Марина.
— Подождём, — сказал Серёжа. — Она остынет.
— Серёж. Мы два часа ехали.
— Я знаю.
— На электричке.
— Я знаю, Марин.
Она поставила сумку на землю. В сумке была клубника — два килограмма, специально купила на рынке, чтобы привезти свекрови. И пирог с капустой, который с утра пекла.
Вот так и стояли они у чужой калитки. Муж смотрел в одну сторону, жена — в другую.
Потом Марина взяла сумку, развернулась и пошла к остановке.
— Ты куда? — крикнул Серёжа.
— Домой.
— Подожди...
— Нет.
Он догнал её у поворота. Шёл молча рядом, и это молчание было хуже всяких слов — она слышала в нём что-то привычное, затёртое, как старая монета.
— Она же не навсегда, — сказал он наконец. — Просто настроение.
— Угу.
— Марин, ну ты же понимаешь, какая она...
— Понимаю. — Марина поправила сумку. — Всё понимаю, Серёж.
Электричка пришла через двадцать минут. Они сели, не разговаривая. За окном тянулись дачные заборы, огороды, теплицы — чужое счастье, ровными рядами.
Марина смотрела на пирог в сумке. Капуста немного потушилась за дорогу, пирог осел. Всё равно вкусно. Только есть его теперь некому, кроме них самих.
Дома она поставила пирог на стол и долго стояла у окна.
Серёжа вошёл на кухню, сел, отрезал кусок.
— Вкусно, — сказал он.
— Я знаю.
— Слушай, может, я ей позвоню вечером?
— Звони.
— И объясню...
— Что объяснишь, Серёжа? — Она повернулась. — Что я репу выполола? Что мы воду льём без счёта? Что мы вообще появляемся?
Он жевал, молчал.
— Она каждый раз что-то находит, — сказала Марина. — Каждый раз. То я не так хожу, то не так смотрю, то земля на грядках примятая. В прошлом году — помнишь? — я шланг не туда повесила. Три недели не разговаривала.
— Ну она такая человек...
— Такой человек, — поправила Марина. — Такой человек, который выгоняет нас с калитки при соседях.
Серёжа отложил вилку.
— Марин...
— Нет, ты скажи мне. — Она села напротив. — Вот честно. Это нормально?
Он помолчал.
— Нет, — сказал он тихо. — Не нормально.
Вот это она не ожидала услышать. За семь лет — первый раз сказал прямо.
Она смотрела на него, он смотрел в стол.
— Я позвоню ей, — повторил он. — Скажу, что так нельзя.
— Скажи.
Он встал, вышел в коридор. Марина слышала, как он набирает номер, ждёт. Потом:
— Мам, привет. Да, доехали. Слушай, мне надо тебе кое-что сказать.
Дальше она не слушала. Взяла кусок пирога, откусила. Капуста была в самый раз — мягкая, с луком, чуть сладкая.
За окном темнело. Где-то там, в двух часах езды на электричке, свекровь поливала свои грядки и думала, что победила.
Может, и победила. Пока.
Но пирог-то Марина испекла. И клубника была хорошая. И в следующую субботу она снова встанет в шесть утра — не потому что обязана, а потому что привыкла. Потому что так надо.
Серёжа вернулся на кухню. Сел. Отрезал ещё кусок.
— Поговорил? — спросила Марина.
— Поговорил.
— И?
Он помолчал.
— Она сказала, что ты специально репу выполола.
Марина поставила чашку.
— Понятно.
— Но я ей объяснил, что так нельзя разговаривать. Что ты старалась.
— Спасибо.
Они помолчали. Пирог между ними остывал.
— Серёж, — сказала она наконец. — Мы в следующем году, наверное, возьмём свой участок.
Он посмотрел на неё.
— В смысле?
— В прямом. Небольшой. Шесть соток хватит. Посадим что захотим. Никто не скажет, что мы воду льём не так.
Серёжа долго молчал. Потом кивнул.
— Давай, — сказал он просто.
И что-то в этом «давай» было такое твёрдое, что Марина вдруг почувствовала: всё. Это другой разговор. Первый раз за семь лет — другой.
Она долила себе чаю.
— Клубнику будешь? — спросила она.
— Буду.
Они ели клубнику молча, и это молчание было уже совсем другим.