Я приехала в деревню в середине апреля, когда снег уже сошёл, но земля ещё пахла холодом.
Автобус высадил меня у магазина. Магазин был закрыт — на двери висела бумажка «Ушла на базу». В детстве эта бумажка висела тут каждую среду, и почему-то именно она убедила меня, что время ничего не чинит. Оно просто повторяется.
До дома я шла пешком.
Калитка была приоткрыта.
Во дворе лежали аккуратно сложенные дрова. Значит, Илья уже приехал.
Брат стоял у сарая и чинил велосипед. Старый «Орлёнок», с кривым рулём и красной облупленной рамой.
Я остановилась.
— Ты серьёзно его сохранил?
Он поднял голову. Лицо осунулось после похорон, под глазами залегли тени, которых раньше не было.
— Отец просил ничего не выбрасывать.
Всё у нас в семье последние недели сводилось к одному:
«Отец просил».
«Отец хотел».
«Так решил отец».
Будто после смерти его слова стали законом.
Я поставила сумку на лавку.
— Нотариус сказал, дом оформлен на тебя ещё два года назад.
Илья затянул гайку ключом. Спокойно. Даже слишком.
— Да.
— И ты молчал?
— Он попросил.
Ветер качнул бельевую верёвку. На ней висело старое полотенце — выцветшее, с синими полосками. Мать таким вытирала яблоки летом.
Я вдруг поняла, что злюсь не на брата.
На отца.
Потому что мне он ничего не сказал.
Ни про дом.
Ни про завещание.
Ни про то, почему последние месяцы разговаривал со мной так осторожно, будто прощался заранее.
Внутри дома было холодно. Илья топил только кухню.
На столе стояла алюминиевая кастрюля с супом. Я узнала запах — пшённый, с тушёнкой. Отец варил такой после зарплаты, когда денег до конца месяца почти не оставалось.
Я сняла куртку.
Крючок в прихожей шатался. Я машинально придержала его рукой и вспомнила, как отец обещал починить его лет десять подряд.
Не починил.
Как и многое другое.
— Значит, всё тебе? — спросила я.
Илья долго молчал.
Потом поставил кружку на стол.
— Дом мне. Тебе — деньги со счёта.
— Тринадцать тысяч рублей?
Он отвёл взгляд.
Я засмеялась. Нехорошо, резко.
— Отлично папа поделил.
— Не начинай.
— А что не начинать? Ты получил дом. Участок. Машину. Даже сарай этот гнилой. А мне что? Сервант?
— Лена…
— Нет, правда интересно. Я, наверное, недостаточно хорошая дочь была?
Он резко встал.
Стул ударился о пол.
— Ты хотя бы приезжала.
В кухне стало тихо.
Такая тишина бывает только между близкими людьми, которые знают, куда бить.
Я смотрела на брата и понимала: он не спал нормально уже давно.
Щетина седая у подбородка.
Руки в мазуте.
Отцовская кофта на локтях растянута.
— Что ты имеешь в виду? — тихо спросила я.
Илья подошёл к окну.
За окном темнел огород. Старые теплицы, чёрная земля, покосившийся сарай.
— Последний год отец почти не вставал, — сказал он. — Я жил здесь.
Я нахмурилась.
— А работа?
— Уволился.
— Что?..
Он пожал плечами, будто речь шла о чём-то незначительном.
— За ним нужен был уход.
Я открыла рот и закрыла снова.
Потому что не знала этого.
Отец по телефону всегда говорил одно и то же:
«Нормально всё».
«Не приезжай, чего тебе мотаться».
«У тебя работа, ребёнок».
А я верила.
Мне вдруг стало душно в этой кухне.
— Почему ты ничего не сказал?
— А что бы изменилось?
Я не ответила.
Он усмехнулся — устало, без злости.
— Ты бы приехала на выходные. Привезла лекарства. Поплакала. И уехала обратно в город. А мне здесь жить.
Каждое слово ложилось тяжело и точно.
Я отвернулась.
И тогда заметила у двери сарая маленькие резиновые сапоги.
Жёлтые.
Детские.
С засохшей грязью по краям.
У меня внутри всё оборвалось.
Потому что это были сапоги Вани.
Моего сына.
Он утонул шесть лет назад.
На речке за лесом.
После похорон я не смогла сюда приезжать. Вообще. Ни разу.
А отец, оказывается, сохранил его сапоги.
Я медленно вышла во двор.
Подняла один сапог.
Он был лёгкий. Почти невесомый.
Илья стоял за спиной.
— Отец каждый вечер ставил их сушиться у печки, — тихо сказал он. — Как будто Ванька просто гулять убежал.
Я не могла вдохнуть.
Смотрела на эти маленькие сапоги и понимала страшную вещь:
Отец оставил дом не тому, кого любил больше.
А тому, кто остался жить среди его боли.