Когда мама первый раз не узнала меня, я сидела на краю её кровати и держала её за руку.
— Девушка, — сказала она вежливо. — А вы кто?
— Мам, это я. Оля.
— Какая Оля? У меня сын Серёжа.
Я кивнула. Улыбнулась. Сходила на кухню. Закрыла дверь в ванной. И там, у раковины, выла минут пятнадцать в полотенце, чтобы она не услышала.
Деменция — это не «бабушка забывает выключить плиту». Деменция — это когда твоя мама, которая в девяносто третьем продавала на рынке носки, чтобы вытащить нас с братом, смотрит на тебя как на чужую тётку и спрашивает, не из собеса ли ты.
Серёжа в это время был в Турции. Всё-инклюзив, пять звёзд, жена в шёлковом платке на фоне бассейна. Я знаю, потому что сторис смотрела.
А я брала отпуск за свой счёт, перевозила маму к себе, нанимала сиделку на те часы, что была на работе, и платила сто двадцать тысяч в месяц за лекарства, памперсы, неврологов и анализы.
Серёжа звонил раз в две недели. Бодрым голосом.
— Оль, ну как мама?
— Так же, Серёж.
— Ты держись там. Если что — звони, я приеду.
«Если что» — это в его понимании было «если умрёт». Тогда — да. Тогда он бы приехал. Очень быстро.
Дело было в маминой квартире.
Двушка в Кузьминках, шестой этаж, окна на парк. Мама там прожила сорок лет. Папа в этой квартире умер. Мы с Серёжей в этой квартире выросли.
Квартира была оформлена на маму. Завещания не было.
Я об этом не думала. Честно — не думала. Я думала, как сделать так, чтобы мама дожила до весны без пневмонии. А Серёжа, как выяснилось, думал о другом.
Позвонил он мне в среду вечером.
— Оль, слушай. Я тут с юристом проконсультировался. В общем, надо маму к нотариусу свозить. Пусть дарственную оформит. На меня.
Я молчала секунд десять.
— Что?
— Ну а чего? Я мужик, я старший…
— Ты на два года младше.
— …я сын. По-русски — квартира должна сыну отойти. Тебе муж твой пускай покупает. А я разделю по справедливости потом, ты не переживай.
— Серёж, — я говорила медленно, чтобы голос не сорвался. — Мама не понимает, какой сегодня день. Она меня не узнаёт. Какая дарственная?
— Ну в её хорошие моменты. Бывают же хорошие моменты.
— У неё нет хороших моментов, Серёжа. У неё деменция. Средняя стадия. Есть заключение невролога.
— Оль, не нагнетай. Я в субботу приеду с нотариусом. Своим. Хорошим. Который всё понимает.
— Который всё понимает за деньги.
— Не хами.
Он бросил трубку.
Я стояла на кухне и смотрела на чайник. Чайник свистел уже минуты три. Я не слышала.
А началось всё, конечно, не вчера.
Серёжа всегда был «золотым». Мама его обожала. Я не обижаюсь — это правда было видно. Серёжа — мальчик, поздний, желанный. Я — «ну, девочка тоже хорошо».
Серёжа учился на тройки — мама говорила «зато добрый». Я закончила школу с медалью — мама сказала «зубрила, в людей надо вкладываться, а не в книжки».
Серёжа в двадцать пять разбил мамину машину — мама взяла кредит, чтобы починить. Я в двадцать восемь развелась с алкоголиком и пришла домой с чемоданом — мама сказала: «Ну, сама виновата, не удержала мужика».
Я не злилась. Я научилась не злиться где-то к тридцати. Просто перестала ждать.
А когда у мамы началась деменция — первой это заметила я. Потому что я звонила. Каждый день. А Серёжа — на праздники.
Перевезла к себе — я. Сиделку нашла — я. Памперсы, неврологи, МРТ — я.
И вот теперь Серёжа едет с нотариусом.
Я не спала всю ночь. Лежала и думала.
В четыре утра я встала, заварила себе кофе и открыла ноутбук.
Во-первых, я уже полгода назад, как только мама первый раз забыла, как меня зовут, отвела её к неврологу. Поликлиника, всё официально. Диагноз — «деменция альцгеймеровского типа, умеренно выраженная». Бумага на руках. С печатями.
Во-вторых, я записала видео. Не одно. Несколько. Как мама смотрит на меня и спрашивает «вы из собеса?». Как она зовёт папу — папа умер двенадцать лет назад. Как она пытается есть кашу вилкой и плачет, потому что «вилка не работает».
Я записывала не для суда. Я записывала, потому что психолог мой сказал: «Ольга, вы потом эти видео сотрёте. А пока — записывайте. Это поможет принять».
Не стёрла.
В-третьих, я позвонила Кате. Катя — моя подруга со школы. Катя — нотариус. Не «свой нотариус за деньги». А просто нотариус, который двадцать лет работает по закону.
— Кать, привет. Слушай. У меня вопрос.
Катя выслушала. Помолчала. Потом сказала:
— Оль. Записывай. Сейчас будет инструкция.
В субботу Серёжа приехал в одиннадцать утра.
С ним — нотариус. Мужик лет шестидесяти, в дорогом пальто, лицо такое… скользкое. И жена Серёжи — Кристина. В шубе. Зачем в шубе в квартиру — не знаю. Видимо, для убедительности.
— Оль, привет, — Серёжа полез обниматься.
Я отстранилась.
— Раздевайтесь. Проходите.
Мама сидела в кресле в гостиной. В чистом халате, причёсанная. Я её утром помыла, накормила, дала таблетки. Она смотрела телевизор. Шёл «Поле чудес», повтор. Мама любила Якубовича.
— Мамуль! — Серёжа кинулся к ней. — Мамочка моя, как ты?
Мама посмотрела на него внимательно.
— Здравствуйте, — сказала она вежливо. — А вы по какому вопросу?
Серёжа замер. Нотариус кашлянул.
— Сергей Николаевич, — сказал он вполголоса. — Вы говорили, что мама в адекватном состоянии.
— Она в адекватном! — зашипел Серёжа. — Мам! Это я! Серёжа!
— Серёжа, — повторила мама. И вдруг улыбнулась. — Серёжа в школе. Ему рано забирать.
Кристина в шубе закатила глаза.
Я стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела.
— Серёж, — сказала я. — Может, чаю?
— Оль, выйдем.
Мы вышли на кухню. Он закрыл дверь.
— Оль, ты что творишь? — зашептал он. — Ты ей чего дала? Успокоительное?
— Я ей дала её обычные таблетки. По назначению невролога. А она такая всегда, Серёж. Каждый день. Это и есть деменция. Я тебе говорила.
— Так. — Он потёр лицо. — Слушай. Нотариус — нормальный мужик. Он не будет придираться. Если мама подпишет — он заверит. Понимаешь?
— Понимаю.
— Так не мешай тогда. Иди погуляй час.
Я посмотрела на брата. Тридцать девять лет, лысеющий, в брендовом свитере. Мой младший брат. С которым мы в детстве на даче строили шалаш из старых одеял.
— Серёж, — сказала я тихо. — Последний раз спрашиваю. Ты понимаешь, что мама — больной человек?
— Понимаю.
— И ты всё равно хочешь, чтобы она подписала дарственную?
— Оль, мне квартира нужна. У меня ипотека. У Кристины бизнес встал. Я её потом продам, рассчитаюсь, тебе долю отдам. Честное слово.
— Честное слово, — повторила я.
— Да!
— Хорошо.
Я открыла дверь на кухню. И позвала:
— Заходите, пожалуйста. Все.
В кухню вошли нотариус, Кристина и… Катя. Моя Катя. В деловом костюме, с папкой.
Серёжа моргнул.
— А это кто?
— Это, Серёж, тоже нотариус. Екатерина Андреевна. Мой нотариус. Я её заранее пригласила. Знаешь, на всякий случай.
Скользкий нотариус в дорогом пальто как-то сразу потерял в скользкости. Поправил воротник.
— Я, пожалуй, пойду, — сказал он. — Сергей Николаевич, вы меня не предупредили о… осложнениях.
— Куда вы пойдёте?! — взвился Серёжа. — Я вам заплатил!
— Я верну.
И — реально — достал из кармана конверт, положил на стол и быстро ушёл. Только пальто мелькнуло.
Кристина в шубе осталась стоять с открытым ртом.
— Серёжа, — сказала Катя ровным голосом. — Я как нотариус обязана вас уведомить. Совершение сделки с лицом, страдающим деменцией, без согласия органов опеки — это раз. Без медицинского освидетельствования на момент сделки — это два. Такая сделка ничтожна. И — это уже не как нотариус, а как друг семьи — то, что вы пытались сделать, попадает под сто пятьдесят девятую статью УК. Мошенничество. В крупном размере, учитывая стоимость квартиры.
Серёжа побледнел. Реально побледнел — я думала, так только в книжках пишут.
— Ты… — он повернулся ко мне. — Ты что, на меня в полицию заявить хочешь?
— Не хочу, Серёж. Пока. Но если ты ещё раз — ещё один раз — приедешь к маме с какими-нибудь нотариусами, или попытаешься её куда-нибудь увезти, или вообще что-нибудь предпримешь — заявлю. У меня всё задокументировано. Невролог, диагноз, видеозаписи. Я даже ваш сегодняшний разговор записала. Извини. На диктофон.
Я показала телефон.
Кристина закрыла рот. Открыла. Снова закрыла.
— Серёжа, поехали, — сказала она. — Просто поехали.
— Подожди, — он сел на табуретку. — Оль. Ну ты чего. Ты что, родного брата сдашь?
— Серёж. Ты на сторис из Турции лайки ставил, пока я маме памперсы меняла. Какой ты мне родной?
— Я деньги тебе переводил!
— Двадцать тысяч в августе. Один раз. На лекарства уходит сто двадцать в месяц. Серёж, ты не помогал. Ты делал вид. А теперь ещё и квартиру.
Я налила себе воды. Выпила.
— Вот что мы сделаем, — сказала я. — Я сейчас не побегу в полицию. Потому что — да, ты мой брат. И потому что маме будет больно, если она это поймёт. Если ещё поймёт что-нибудь.
Но мы с тобой пойдём к Кате. На неделе. И оформим соглашение. О том, что ты отказываешься от любых притязаний на мамину квартиру. В обмен я не подаю заявление и не показываю никому диктофонную запись. И квартира после… — я запнулась, — после, когда время придёт, будет делиться по закону. Пополам. Как положено наследникам первой очереди. Не больше, но и не меньше.
— Пополам? — оживился Серёжа.
— Пополам. С учётом того, что я понесла расходы на маму. Все чеки сохранены. Их я вычту из твоей доли. По-честному.
Он что-то прикинул в голове. Лицо у него стало кислое.
— Это сколько ж получится…
— Это получится примерно поровну. Если ты, конечно, в ближайшие годы не начнёшь маме помогать. Тогда твоя доля будет расти. Хочешь — приезжай на выходных, сиди с ней. Я тебе сиделку отменю и буду засчитывать твои часы по тарифу сиделки. Триста рублей в час. По-божески.
Серёжа молчал.
— Договорились?
— Договорились, — буркнул он.
— Прекрасно. Кать, оформишь?
— Оформлю, Оль.
Кристина в шубе наконец-то очнулась.
— Серёжа. Поехали. Уже.
Они ушли. Без чая.
В прихожей, когда Серёжа уже надевал ботинки, он вдруг поднял голову.
— Оль. А ты вот сейчас… ты так уверенно говорила. Ты вообще другая стала.
— Какая «другая»?
— Не знаю. Жёсткая.
Я посмотрела на брата.
— Серёж. Я не жёсткая. Я уставшая. Это разные вещи. Жёсткая — это когда есть силы. А я просто… больше не могу делать вид, что всё нормально. Закрой дверь как следует, она плохо защёлкивается.
Он ушёл.
Я вернулась в гостиную. Мама всё ещё смотрела «Поле чудес». Якубович крутил барабан.
— Мам, — сказала я. — Кушать будешь?
— А вы кто, девушка? — спросила мама.
— Я Оля. Твоя дочка.
— Оля… — Мама задумалась. — Оля. Да. У меня есть Оля. Хорошая девочка. На пианино учится.
Я не училась на пианино. Это была я в семь лет. В её голове я была в семь лет.
— Да, мам. Это я. Кашу будешь?
— Буду.
Я пошла на кухню греть кашу. И впервые за полгода — впервые — мне почему-то стало легче.
Не радостно. Нет. Просто — легче. Как будто кто-то снял с меня рюкзак, который я тащила, не замечая.
Через две недели Серёжа подписал у Кати соглашение. Подписал молча.
Ещё через месяц он первый раз приехал к маме. Посидел два часа. Покормил её супом. Уехал.
Не Бог весть что. Но — лёд тронулся.
Знаете, что я поняла за этот год? Что иногда родного человека спасает не любовь, а граница. Чёткая. С документом и печатью.
Любовь — она ведь у нас как? «Ну он же брат». «Ну она же мать». «Ну надо понять».
А иногда не надо понимать. Иногда надо просто открыть папку и положить на стол.
Так быстрее. И всем понятнее.