Глава 3. 24 июня 1941 года
Рая проснулась очень рано, хотя легла поздно.
Сначала ей показалось, что всё было обычным. За окном стоял всё тот же светлый ленинградский день, который почти не отличался от ночи. Сквозь тонкие занавески в комнату проникал бледный серебристый свет белых ночей. Где-то далеко звенел первый трамвай, во дворе гремело ведро дворника, а с Невы тянуло прохладой и запахом воды.
Потом она вспомнила.
Война.
Это слово сразу вернуло тяжесть внутри, будто за прошедшие часы ничего не изменилось. Но почти одновременно пришла и другая мысль. Сегодня её день рождения.
Тринадцать лет.
Рая лежала неподвижно и сама не понимала, имеет ли теперь это хоть какое-то значение. Ещё несколько дней назад она ждала этот день так сильно, что едва могла усидеть на месте. Теперь же ей было неловко даже думать о празднике.
Из кухни доносились приглушённые голоса. Мать уже не спала.
Рая тихо встала, накинула халат и вышла в коридор.
На кухне пахло чаем и поджаренным хлебом. Мать стояла у плиты, устало помешивая что-то в маленькой кастрюле. Кира резала хлеб тонкими, почти прозрачными ломтиками, стараясь делать это аккуратно и ровно.
Увидев Раю, обе сразу замолчали.
Потом Кира первой улыбнулась:
— Ну что, именинница проснулась?
И от этих простых слов у Раи вдруг защипало в глазах.
Мать быстро подошла к ней и поцеловала в лоб.
— С днём рождения, доченька.
Голос у неё был усталый, но тёплый.
Рая уткнулась лицом ей в плечо и неожиданно почувствовала себя маленькой, совсем как раньше.
— Мам… Может, не надо ничего сегодня?
Мать слегка отстранила её и строго посмотрела в глаза.
— Вот ещё глупости. Война войной, а день рождения никто не отменял.
Кира сразу подхватила:
— Тем более тринадцать лет — серьёзная дата.
Шурка, который только что появился в дверях, сонный и взъерошенный, важно заявил:
— Теперь Рая совсем старая. Валька тут же захихикала. Даже мать улыбнулась. И впервые за последние дни в квартире стало чуть легче дышать.
Завтрак получился скромным, но почти праздничным. Мать достала из буфета баночку вишнёвого варенья, которую берегла ещё с весны, заварила крепкий чай и даже поставила на стол несколько карамелек.
— Только по одной, — сразу предупредила Кира Шурку.
— Почему ей день рождения, а мне одна? — возмутился тот.
— Потому что ты всё равно пять сразу проглотишь. Шурка хотел обидеться, но не выдержал и засмеялся.
За окном шумел город. Несмотря на войну, Ленинград жил своей обычной жизнью. Люди спешили по делам, открывались магазины, звенели трамваи. Только теперь почти возле каждого репродуктора собирались небольшие толпы.
Все ждали новостей с фронта. Все надеялись услышать, что врага уже отбросили. Отец вернулся неожиданно рано. Когда он вошёл в квартиру, Рая сразу поняла: он помнит. В руке у него был небольшой свёрток, аккуратно перевязанный бечёвкой.
— Ну что, именинница, принимай подарок, — сказал он, стараясь говорить бодро.
Рая осторожно развернула бумагу.
Внутри лежали те самые ленты.
Шёлковые.
Голубые.
Настоящие.
На секунду она даже забыла про войну.
— Папа… — только и смогла выдохнуть она.
Кира довольно улыбнулась:
— А я говорила, что достанем.
Мать тихо покачала головой:
— И где вы только нашли…
Отец сел за стол и впервые за последние дни выглядел чуть спокойнее.
— Для дочери постарались.
Рая осторожно провела пальцами по гладкому шёлку. Ленты были прохладными и мягкими, почти невесомыми. Она вдруг почувствовала, как внутри поднимается забытая радость.
Настоящая.
Детская.
Ей неожиданно захотелось верить, что всё действительно скоро закончится. Что через месяц или два отец снова будет каждый вечер дома, Кира перестанет тревожно слушать радио, а Шурка забудет свои разговоры про фронт.
За столом даже начали шутить.
Шурка заявил, что, когда вырастет, лично поймает Гитлера.
— И что ты с ним сделаешь? — спросила Кира.
— Заставлю улицы мести!
Все засмеялись. Даже отец.
Смех получился немного натянутым, но всё-таки живым.
Потом Кира помогла Рае вплести новые ленты в косы. Голубой шёлк красиво блестел в светлом свете белого дня.
— Теперь прямо артистка, — сказала Валька восхищённо.
Рая подошла к зеркалу.
Из отражения на неё смотрела всё та же девочка с тонкими косичками и большими серыми глазами. Только взгляд стал другим.
Она вдруг вспомнила слова отца: «Совсем взрослая стала».
Наверное, это и правда было так.
После обеда к ним ненадолго заглянули соседки. Поздравили Раю, принесли несколько яблок и маленький кусочек халвы. Во дворе мальчишки уже играли в войну. Один кричал: «Я наш!» — другой изображал немца, смешно коверкая слова. Кто-то нарисовал мелом на асфальте самолёт со звёздами.
Война пока ещё казалась далёкой.
Страшной, но далёкой. В неё всё ещё не верилось до конца. Вечером отец снова начал собираться. Он делал это молча, медленно застёгивая гимнастёрку. Мать стояла у окна и смотрела на Неву.
— Сегодня хоть побудешь ночью дома? — тихо спросила она.
Он покачал головой.
— Пока нет.
Потом подошёл к Рае и неожиданно осторожно поправил голубую ленту в её волосах.
— Красиво, — сказал он.
И почему-то именно от этих простых слов у неё вдруг сжалось сердце.
Снаружи стоял долгий ленинградский день. Светлое небо медленно тускнело, но темнота всё равно не приходила. Город жил, дышал, надеялся. И никто ещё не знал, сколько таких дней осталось впереди.
Отец ушёл, когда часы в комнате показывали начало одиннадцатого, хотя за окнами всё ещё было светло, словно вечер только начинался. Белые ночи словно не хотели выпускать Ленинград из привычной мирной жизни. Небо над Невой оставалось бледно-голубым, с лёгким золотистым оттенком у горизонта, а в открытые окна тянуло прохладной речной сыростью.
Рая долго стояла у окна после того, как за отцом закрылась дверь.
На набережной ещё было людно. Люди ходили небольшими компаниями, кто-то сидел на скамейках, разговаривал, курил. Где-то неподалёку проехал трамвай, осветив себе путь жёлтым светом. Где-то далеко смеялись молодые голоса. И всё это казалось таким обычным, что в войну почти не верилось.
— Раечка, иди чай допивать, — позвала мать из кухни.
На столе всё ещё стояли стаканы, вазочка с остатками варенья и аккуратно сложенная бумага от подарка. В комнате пахло чаем, хлебом и чуть-чуть — табаком от отцовской гимнастёрки.
Кира задумчиво смотрела в окно.
— Сегодня в магазине одна женщина плакала, — вдруг сказала она. — У неё сын вчера добровольцем ушёл. Совсем мальчишка.
— Все вернутся, — быстро ответил Шурка, будто хотел убедить не только сестру, но и самого себя. — Наши же сильнее.
Мать ничего не сказала.
Она сидела очень прямо слегка помешивая чай.
Рая заметила, как сильно мама изменилась всего за несколько дней. Под глазами залегли тени, движения стали осторожными, будто она всё время к чему-то прислушивалась.
Валька уже начала клевать носом у стола.
— Всё, Луна, марш спать, — тихо сказала Кира.
— Я не хочу…
— Через минуту уснёшь прямо тут.
Валька сонно потёрла глаза и послушно ушла в комнату.
Шурка тоже вскоре отправился спать, хотя ещё долго возился за стеной, изображая звуки самолётов и тихо бормоча что-то про танки.
Когда младшие уснули, в квартире стало совсем тихо.
Рая сидела на подоконнике, подтянув колени к груди. Она всё время теребила косички пальцами, словно боялась, что утром подарок исчезнет и окажется сном.
Кира подошла и села рядом.
— Красивые всё-таки, — сказала она.
— Очень.
Некоторое время обе молчали.
Потом Кира вдруг тихо спросила:
— Страшно?
Рая подумала.
— Не знаю… Немного.
— Мне тоже.
Это признание удивило её. Кира всегда казалась взрослой и спокойной, человеком, который всё понимает и ничего не боится.
— Но ведь наши победят? — осторожно спросила Рая.
Кира не сразу ответила.
За окном медленно проплывал катер, и свет отражался длинной дорожкой на воде.
— Конечно победят, — сказала она наконец. — Просто… мне кажется, всё это не так быстро закончится.
Рая почувствовала, как внутри снова появляется неприятный холод.
Она не хотела думать об этом.
Не хотела представлять долгую войну.
В голове всё ещё жили разговоры во дворе, смех ребят с вещмешками, уверенные слова взрослых о скорой победе.
Казалось невозможным, что этот огромный красивый город может по-настоящему оказаться в опасности.
Внезапно где-то далеко снова зазвучала сирена. На этот раз коротко, предупреждающе.
Рая вздрогнула.
Но почти сразу из соседнего двора донёсся чей-то смех:
— Опять проверка!
Люди уже начинали привыкать к новым звукам города.
Кира поднялась.
— Пойдём спать. Завтра всё равно рано вставать.
— А завтра уже двадцать пятое, — тихо сказала Рая.
Кира остановилась и посмотрела на неё. Ещё вчера день рождения казался границей между детством и взрослой жизнью. Теперь эта граница будто действительно осталась позади.
— Ничего, — негромко сказала сестра. — Может, через год будем вспоминать всё это и смеяться.
Рая кивнула, хотя сама почему-то в это уже не верила. Она легла, но долго не могла уснуть.
За окнами стоял светлый ленинградский вечер, плавно переходящий в такую же светлую ночь. Изредка проезжали машины, звенели трамваи, слышались шаги прохожих. Город ещё жил спокойно, почти мирно.
Только теперь в этой мирной тишине уже появилось что-то новое. Тревожное.
Будто сам Ленинград настороженно прислушивался к далёкой, пока ещё невидимой войне.
Продолжение следует…
Интересно, подпишись и ты не пропустишь новые истории.