— Ах, Аллочка, не сгущай краски! — с театральным вздохом воскликнула Тамара Павловна, разводя руками. — Молодежь нынче не спешит. Карьера сначала. Да и потом, наш Славик — завидный жених! Молод, умен, богат! В тридцать два — уже директор солидной строительной компании! Ему, между прочим, уже сделали предложение войти в совет акционеров. То ли еще будет!
Ложь звучала так сладко и уверенно, что, казалось, свекровь и сама в нее поверила. Валя видела, как по лбу Славика проступил пот.
— Вот я и говорю! — торжествующе сверкнула глазами Алла Павловна, словно поймав сестру на слове. — Пора определяться! И кстати, у меня как раз есть для нашего «директора» чудная партия! Прекраснейшая девочка, дочь одного московского чиновника, очень влиятельного. Умница, красавица, образование — приличное! Я уже намекала ее родителям, они были бы не против познакомиться!
В комнате повисла звенящая пауза. Тамара Павловна замерла с застывшей улыбкой. Славик остолбенел, глядя на тетю. Федор Иванович одобрительно крякнул.
А Валя стояла посреди комнаты с дымящимся противнем, слушая, как при ней обсуждают «выгодную партию» для ее собственного мужа. Глинтвейн, ярость и унижение смешались в голове в гремучую, неудержимую смесь. Ее пальцы с такой силой вцепились в края раскаленного противня, что, казалось, вот-вот обожгутся до костей.
В этот момент Алла Павловна, наконец, заметила ее. Она брезгливо поморщилась.
— Ой, девушка, что вы замерли? Ставьте уже, что ли, ваше горяченькое. И смотрите не уроните, это вам не кастрюли на кухне таскать.
Это была последняя капля. Последняя соломинка, переломившая хребет верблюду. Валентина Ивановна Синицына медленно, очень медленно подняла голову. Глаза ее, обычно мягкие и уставшие, сейчас горели сухим, хмельным огнем. Она больше не смотрела в пол. Она смотрела прямо на свекровь. Потом на мужа. Потом на самодовольную Аллу Павловну.
Все ждали, что она молча подойдет к столу и начнет расставлять горшочки.
Свекровь же, увидев, что Валя тащит на стол противень прямо на разносе, открыла рот от изумления. Это было так грубо, так по-крестьянски — вывалить на парадный стол противень из духовки, словно в рабочей столовой! Старомодная униформа на невестке и так была позором, но это — это уже был верх хамства и бескультурья. На лице Тамары Павловны смешались ужас и ярость. Она быстро пришла в себя, но в ее глазах застыла ледяная буря.
— Ты что притащила, деревенщина? — процедила она сквозь стиснутые зубы, едва слышно, но так, чтобы слова, острые как лезвия, долетели до Вали. — Совсем из ума выжила на своей кухне? Это подача блюда для гостей? Пошла вон! На кухню. Сию секунду. И организуй подачу как полагается! Иначе… иначе…
Угроза повисла в воздухе, не озвученная, но понятная: иначе ты здесь больше не работаешь. Иначе тебе конец.
Но Валя к этому времени уже автоматически, на автопилоте горя и унижения, переставила все дымящиеся горшочки прямо на скатерть, оставив на ней темные влажные круги от раскаленного дна. Она стояла теперь перед столом с пустым, нелепым противнем в руках, и слова свекрови достигли ее сознания не сразу, словно пробиваясь через толстый слой ваты. А когда достигли — что-то внутри громко щелкнуло. Рычаг сдержанности, который она держала все эти часы, сломался.
— Я вам не прислуга, — сказала она тихо, но так, что все услышали. Голос ее дребезжал от напряжения. — И обслуживать вашу родню я не собираюсь.
И прежде чем кто-либо успел среагировать, она с силой швырнула деревянный разнос на пол. Громкий треск раздался в звенящей тишине. Гости замерли, будто враз превратились в восковые фигуры. Вилка, выскользнула из пальцев Федора Ивановича и звякнула о тарелку.
Первой пришла в себя Алла Павловна. Она сидела с широко открытыми глазами, хватая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Затем ее лицо исказилось благородным негодованием.
— Да что у вас здесь происходит?! — закричала она, отодвигая стул. — Какие-то дикие нравы! Если бы моя прислуга хоть раз позволила себе такое…
— А я не прислуга! — перекричала ее Валентина, и в ее голосе прорвалась вся накопленная горечь. Она наклонилась, подхватила с пола тот самый разнос и с еще большей силой, с отчаянным хрустом швырнула его об пол снова, будто добивая ненавистный символ своего рабства. — Я никогда ею не была! Вы лучше спросите у своей дорогой сестрицы, кто я такая на самом деле! Я — жена этого самого «директора»! — она ядовито выделила слово, ткнув пальцем в сторону Славика, который съежился. — Который, между прочим, работает самым обычным менеджером в строительной компании! И живет мы не в хоромах, а вот в этой самой квартире! И никакого совета акционеров ему никто не предлагал!
Словесная бомба разорвалась, разбрасывая осколки лжи и притворства по всему столу.
— Валя! Выйди отсюда! Немедленно! — зашипел Славик, наконец поднимаясь со стула. Лицо его было багровым от стыда и злости. — Потом поговорим. Ты маму до инфаркта доведешь своими истериками!
Как будто по его команде, Тамара Павловна вышла из столбняка. Она ахнула, схватилась обеими руками за сердце, ее лицо исказила гримаса неподдельной муки.
— Ой… ой, не могу… Славик, вызови… скорую… — простонала она, едва выталкивая слова из себя, и начала медленно сползать на пол.
Дальнейшее и впрямь было как в самом дешевом, немом кино, где все слишком громко и нелепо. Суета заполнила квартиру. Славик в панике метался между матерью и телефоном. Федор Иванович что-то бубнил, доставая из бардачка машины пузырек с валокордином. Алла Павловна кричала: «Валерьянки! Дайте ей валерьянки!» Запахло резкими, едкими каплями, смешавшись с ароматом жульена.
Тамару Павловну, стонущую и бледную, перенесли на диван в спальне. На лбу у нее лежало мокрое полотенце. В прихожей, тщательно избегая взглядов, быстро и молча одевались московские родственники, собираясь улизнуть из этого сумасшедшего дома.
— Ну, ты, сестрица, даешь! — не выдержала Алла Павловна, заглядывая из коридора в гостиную. Она прошипела это сквозь зубы, полным яда и торжества. — Это же надо до такого додуматься! «Директор»… «Прислуга»… «Богатство»… Да мы с Федором чуть со смеху не умерли! Хорошо разыграла!
И тут произошло чудо. «Умирающая» Тамара Павловна приоткрыла глаза. Полотенце сползло у нее со лба.
— Заткнись, Алка, — раздался из спальни вполне себе твердый, громкий и абсолютно трезвый голос. В нем не было ни намека на предсмертную слабость. — Ты всегда была неблагодарной и подлой. Нет бы, сестре старшей помочь, поддержать… Так нет же! Ты только про Италию свои да Мальдивы, про шубы и новую машину! — Губы Тамары задрожали, но теперь уже от совсем иных эмоций.
Алла остолбенела в дверях, затем фыркнула.
— А почему я тебе, собственно, помогать должна? Ты что, одинокая? Немощная? У тебя сын есть, «директор»! Пусть помогает!
— А… так ты завидуешь, что у меня сын есть? — с новой силой завелась Тамара Павловна, приподнимаясь на локте. — А ты — бездетная? Надо было поменьше в молодости хвостом крутить, вот и были бы дети!
— Да тебя только пожалеть можно! — засмеялась Алла, и смех ее был сухим и колючим. — Вот уж счастье — иметь сына-неудачника, который еще и женился на какой-то деревенской дурочке!
Тамара Павловна забыла про свой «сердечный приступ» окончательно. Она отбросила полотенце в сторону, как ненужную тряпку, и вскочила с дивана. Глаза ее горели чистейшей ненавистью. Она рванулась к сестре, намеренная вцепиться в ее безупречную прическу. Но Федор Иванович, тяжелый и неповоротливый, успел закрыть жену своей спиной, и от разъяренной Тамары досталось ему: она с размаху ударила его ладонями по груди.
В этот самый момент в дверь позвонили. На пороге стоял молодой фельдшер скорой помощи с сумкой в руке. Он в недоумении оглядел сцену: заплаканную, но явно полную сил женщину в сиреневом платье, которая только что лупила по груди солидного мужчину, того самого мужчину, смущенно отряхивающего пиджак, и вторую даму, смотрящую на все это с язвительной усмешкой.
— Скорую вызывали? — растерянно спросил фельдшер, переводя взгляд с одного на другого. — Где здесь больной?
Вечер закончился совсем уж позорно и безнадежно. Скорая, оформив вызов как ложный (со всеми вытекающими последствиями в виде возможного штрафа), уехала, хлопнув дверью. Вслед за ней, не попрощавшись, удалились и Алла Павловна с Федором Ивановичем. Прощальный «привет» пришел уже из машины — сообщение на телефон Тамары: «Знать тебя больше не хочу! Лицемерка и лгунья».
В опустевшей, мертвой тишине гостиной, за столом с остывающими, никем не тронутыми горшочками, плакала Тамара Павловна. Она уже не столько плакала, сколько ритуально страдала, наливая в очередной бокал красное вино и тут же его осушая. Рядом сидел Славик, неуклюже пытаясь ее успокоить.
— Мам, да уехали они, и слава богу! Чего ты убиваешься? Нам этой еды теперь на неделю хватит! Подумаешь, гости великие — одни нервы от них. Да мы сами их знать не хотим. Каждый их приезд — одни растраты! А подарки-то они дарят всегда копеечные.
— Славик, ты ничего не понимаешь, — всхлипнула Тамара Павловна, снова хватая за сердце, но теперь уже скорее для ритуала. — Алка ведь теперь всей родне, всем моим знакомым расскажет о сегодняшнем дне. Обо всем! Я стану посмешищем! А все из-за… — тут она резко оборвала себя, и в ее заплаканных глазах вспыхнула новая, свежая злоба. — Из-за твоей Вальки! — она выкрикнула это имя, будто сплевывая. — Кстати, а где она? Где эта… особа?
— Не знаю, — пожал плечами Славик, глядя в окно на темноту. — Наверное, за Леночкой пошла к соседям.
— За Леночкой? — свекровь прищурилась, и слезы мгновенно высохли. — Она пошла за Леночкой! Она устроила тут такой позор, поссорила меня с сестрой, опозорила перед всем миром, перевернула все вверх дном — и пошла за Леночкой! Сейчас придет, сядет, поест, и как ни в чем не бывало ляжет спать! А я? Как мне теперь жить? Нет, Слава, уж нет! Чтобы завтра духу ее здесь не было! Пусть катится из моего дома.
Неблагодарная! Пусть убирается туда, откуда пришла!
— Мам… Мам, погоди! Остынь! — возмутился Славик, но его голос звучал скорее привычно-уставше, чем уверенно. — Что значит — пусть катится? Она моя жена. Это наш с ней дом.
— Это мой дом! — рявкнула Тамара Павловна, ударив ладонью по столу так, что зазвенели бокалы. — Куплен на мои деньги! А тебе если что-то не нравится — катись вместе с ней! Ищите себе нору!
В этот самый момент в прихожей скрипнула дверь. Затем послышался тихий шепот и шарканье маленьких ног. Валя пропустила вперед сонную Леночку, державшую в руках чужую игрушку, и тихо, на цыпочках, вошла в квартиру. Она слышала последние слова свекрови. Каждое слово впилось в сердце, как раскаленный гвоздь. Она поняла все без остатка: места для нее здесь больше нет.
Но что же делать? Куда идти? Мысль метнулась к ее единственному имуществу — однокомнатной квартире в райцентре Гавриловка, которую она получила как сирота. Но оттуда не было спасения. Там давно уже жила другая, чужая семья. Люди арендовали квартиру у Валентины официально, по договору на целый год. Выгнать их она не могла — и не по закону, и по совести. Неудобно. Да и негде было бы жить тем людям.
Валя жила в той квартире когда-то: сначала со своим возлюбленным, потом, когда он сбежал, одна с крошечной дочкой. А когда вышла замуж за Славика и переехала в город, то по его же совету, чтобы была «дополнительная копеечка», сдала свое единственное жилье в аренду. Теперь эта копеечка оборачивалась бездомностью.
*****
Валентина полночи не могла уснуть. Она думала о том, как с ней поступили свекровь и, главное, муж. Она понимала, что жить с таким человеком – себя не уважать, но деваться-то некуда. Засыпая на диванчике в комнате Леночки и прислушиваясь к мирному дыханию дочери, она твердо решила: завтра же, с самого утра, займется поиском комнаты. Нужно уйти от мужа, уйти из этого дома. Жить отдельно, вдвоем с дочкой, пока, наконец, не закончится контракт с квартиросъемщиками в ее родной Гавриловке. Хоть какое-то свое пространство, хоть угол, где их с Леной не будут считать лишними.
Утром, когда Валентина вышла на кухню, чтобы сварить кофе и приготовить для дочери чай с печеньем, а потом собраться на работу и одеть Леночку в детский сад, она столкнулась на кухне со свекровью. Тамара Павловна сидела за столом и курила, читая новости в телефоне и изредка помешивая ложечкой остывший чай. Едкий запах табачного дыма уже успел заполнить маленькое помещение.
— Тамара Павловна, я же просила Вас не курить на кухне, — тихо, но очень четко сказала Валя, включая электрический чайник. — У нас ребенок, и Леночка не должна этим дышать.
— Это у тебя ребенок, Валя, — не отрываясь от телефона, грубо ответила свекровь. Потом медленно подняла глаза, и в них не было ничего, кроме холодного раздражения. — А у нас со Славиком нет никаких детей. И вообще, это моя квартира, и я буду делать то, что хочу и что считаю нужным. А если тебе не нравится, проваливай отсюда. Хватит! Я не намерена больше терпеть!
В этот момент на кухню, потягиваясь, зашел Славик. Он не мог не слышать того, что сказала его мать – кухня была маленькой, а голос у Тамары Павловны громкий. Но он сделал вид, что только-только проснулся и ничего не уловил из разговора.
— Доброе утро всем! Валь, рубашку мою погладила? Ту, синюю в полосочку?
— Да, висит на стуле в спальне, – тихо ответила Валя, насыпая в чашку растворимый кофе.
— На стуле? Там нет никакой выглаженной рубашки. Висит какая-то совсем помятая, как будто только из стирки. Или ты просто гладить не умеешь? – фыркнул муж, садясь за стол и потягиваясь к салатнице.
— Не нравится? Сам погладь или вон, пусть мама твоя гладит! – рассердилась Валя и вдруг вздрогнула. Она и сама не ожидала, что в ее голосе прозвучит такая резкость, такая горечь.
— Вот видишь, Славик, что за женщину ты привел в наш дом? — тут же, словно только этого и ждала, поспешила вмешаться свекровь, смотря на сына укоризненно.
— Мам, не начинай, — фыркнул Славик и с видом человека, которому все это надоело, уставился в тарелку.
Но Тамара Павловна уже начала. Она засуетилась вокруг сына, накрывая на стол и приговаривая жалобным, но громким голосом: — Пока ее здесь не было, мы с тобой прекрасно жили! С родней общались, копеечку откладывали, а теперь и с сестрой мы враги, и денег постоянно не хватает! То за детский сад заплати, то сапоги Валечке нужно купить.
— Сапоги я сама себе купила, — не выдержала Валентина, чувствуя, как от несправедливости сжимается горло. — И за детский сад, между прочим, тоже оплачиваю со своей зарплаты.
— Ты оплачиваешь из семейного бюджета, — сорвалась на крик свекровь, ударив ладонью по столу. — Запомни, милая моя, с тех пор, как ты вышла замуж и тебя поселили в моем доме, нет никаких «твоих зарплат». Есть общий бюджет, и точка. А если тебя что-то не устраивает, то катись отсюда… вместе со своими сапогами.
Такого Валя уже просто не могла стерпеть. Свекровь уже несколько раз предложила ей «катиться из дома», а Славик снова сидел, опустив голову, и не заступился за свою жену. Муж в это время с аппетитом ел вчерашние котлеты и салат, оставшийся после праздничного ужина, будто разговор происходил где-то далеко и его не касался.
Валя не стала готовить кофе. Она развернулась и молча пошла в комнату дочери. В это утро она даже не умылась вместе с дочкой, как делала обычно, а быстро, почти механически, собрала ее и, не прощаясь ни с кем, вышла с Леночкой из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь.
Но и на улице неприятности не закончились. Детский сад оказался закрыт. Как будто других проблем Вале не хватало сейчас. Только сейчас, глядя на запертые двери, она вспомнила, что вчера воспитатель предупредила: будет замена трубы отопления, которая лопнула в самое неподходящее время.
Валя вздохнула, полная безнадежности, и потащила Леночку к себе на работу – в офис строительной компании, где Валентина работала компьютерным дизайнером. Место в ее кабинете было тихое, и свободное время всегда можно было найти. Правда, директор компании, Валентин Геннадьевич Суворов, строго запрещал приводить в офис детей, но куда же деть Леночку сейчас? Выхода не было. Войдя в почти пустой офис пораньше, Валя усадила дочь за свой стол, дала ей несколько детских книг, раскраску, карандаши и, приглушив звук на компьютере, занялась поиском комнаты. Но, увидев цены на жилье, снова впала в отчаяние. Либо подходящий вариант находился слишком далеко от работы и детского сада, либо просили такую сумму, которую Валя одна со своей зарплатой дизайнера просто не потянула бы.
Рабочий день почти закончился, а найти подходящий вариант жилья, чтобы переехать с дочерью, Вале так и не удалось. Настроения совершенно не было. Она не хотела больше жить с мужем, который не может ее защитить, и со свекровью, которая уже откровенно выгоняет ее из дома. Но делать нечего. Пора возвращаться в эту ненавистную квартиру. Как только Валентина застегнула на дочери куртку, ее телефон завибрировал. На экране светилось: «Номер не определен». Валя уже машинально потянулась отклонить звонок, но что-то ее остановило.
Вообще-то, она никогда не отвечала на звонки с незнакомых номеров, но тут какое-то смутное, необъяснимое чувство заставило ее передумать. Она нажала кнопку соединения.
Сначала по ту сторону трубки раздался какой-то непонятный звук, шум, будто плохая связь. И откуда-то издалека послышался незнакомый, хрипловатый женский голос:
— Валь, ты?
— Добрый вечер, – настороженно ответила Валентина. — А кто Вы?
— Люда Байкалова. Помнишь меня? — грубо, без предисловий, ответил голос.
В памяти всплыл образ: суровая соседка из Гавриловки, Людмила, жившая неподалеку от ее бабушки. Сердце Валентины забилось часто и тревожно.
— Люда? Помню, конечно. Что случилось?
— Бабка твоя – Александра Даниловна, совсем плоха. Восемьдесят лет старухе. А ты, хоть бы приехала, проведала. Бессовестная!
Валентину словно ледяной водой окатили с головы до ног. Да, это так. В Гавриловке жила ее единственная родственница – бабушка по линии отца, Александра Даниловна Капронова. Но Валентина с бабушкой давно не общается, и вовсе не по своему желанию. Баба Шура сама не желает ни знать, ни видеть свою внучку и давным-давно, по сути, отказалась от Валентины.
Когда родители Вали погибли, ей было всего одиннадцать лет. Семья Капроновых возвращалась с моря на собственном автомобиле. В долгой дороге отец, Иван Григорьевич, очень устал, и мама – Наталья Николаевна – села за руль. Валя спала на заднем сидении, отец спал на переднем, прислонившись головой к стеклу, а Наталья вела машину.
Очнулась Валя от сильного, оглушительного удара. Девочка слетела на пол с сидения и оказалась зажата грудой холодного, исковерканного железа. Она поняла, что не может даже пошевелиться, а потом от шока и боли снова впала в забытье. В следующий раз очнулась только в белой больничной палате. Она еще не знала тогда, что ни мамы, ни папы больше нет на белом свете. О трагедии Вале долго не говорили, потому что она сама была очень слаба. Но самое страшное ждало ее впереди. После выписки из больницы, она отправилась не домой, а в детский дом. Там ей, наконец, рассказали правду о гибели родителей. Оправившись от первого шока, Валя тихо, с надеждой, прошептала:
— А баба Шура? У меня есть бабушка. Я хочу домой, – девочка начала всхлипывать, цепляясь за эту последнюю соломинку.
— Ох, детка, – заведующая детским домом с нескрываемой тоской посмотрела на несчастную сироту. – Бабушка отказалась тебя воспитывать. Написала официальный отказ. Да и вообще… – женщина безнадежно махнула рукой, не вдаваясь в подробности.
Так Валя и осталась жить в детском доме. После окончания школы поступила в университет, получила от государства однокомнатную квартиру, встретила отца Леночки, потом он оставил ее беременную и сбежал. Валя родила дочь, воспитывала ее одна, пока не встретила Вячеслава Синицына, за которого и вышла замуж, переехала с дочерью в дом свекрови, из которого ее сейчас снова выгоняют. Вот так, по замкнутому кругу, сложилась ее жизнь.
И вот теперь, в самое неподходящее и сложное для Валентины время, когда ее собственный мир рушился, раздался этот неожиданный звонок от соседки бабы Шуры. Да не просто звонок, а звонок с немой, но отчетливой претензией, будто спрашивающий: «А совесть у тебя есть, Валентина?»
— А что конкретно с бабушкой? — широко открыв от тревоги глаза, спросила Валя, прижимая телефон к уху.
— Известное дело что – старость и… маразм, походу! — не прекращая злиться, буркнула в трубку Людмила. — Вчера ночью я вышла во двор… ну, в уборную, смотрю, а во дворе у бабы Шуры фонарик вроде как светится. Заглянула через забор, а она, представляешь, огород в ночи копает! Лопатой орудует при луне. Сдвинулась бабка, окончательно, точно тебе говорю. Ты бы, Валь, приехала, проведала ее, разузнала, что да как. Может, к врачам пора.
— Да как же я поеду-то, — растерянно проговорила Валентина, сжимая пальцами мостик носа. — Она ведь меня на порог не пускает. Вы же знаете. После всего…
— Мое дело — сказать, предупредить, а ты уж как хочешь, — соседка явно пожевала губами на том конце провода, а затем добавила более тихим, но оттого еще более весомым тоном: — Ты ведь, Валь, единственная ее наследница. Больше-то никого у нее нет. Так что, если что-то с бабушкой случится, дом-то твой будет, сама знаешь. Так неужели нельзя за старухой, за своим же добром, присмотреть?
— Зачем мне ее дом?! — в сердцах, от безысходности, почти крикнула Валентина и тут же закусила губу. Ей вдруг ясно вспомнилось, что вскоре ей, действительно, может отчаянно понадобиться любое жилье, ведь свекровь так и сяк выгоняет ее из своего дома. Она сдалась, выдохнув: — Ладно, Людмила. Я… что-нибудь придумаю.
— Придумай, придумай, — бросила соседка, и в ее голосе послышалась деловая жилка. — Я тебе вот что еще скажу, к слову. Недалеко от нашей улицы, за полем, начали строить новую федеральную трассу. Ясное дело, разные строительные компании заинтересовались… Место-то здесь очень уж проходное теперь стало. Приезжали к нам на улицу люди солидные, в дорогих пальто… Предлагают нашу и соседнюю улицы целиком расселить. Здесь, говорят, очень выгодно строить придорожный бизнес: фудкорты, мотели и гостиницы, парковки для грузовиков, магазины запчастей и много еще чего! Соображаешь теперь?
— Нет, — искренне, с недоумением ответила Валентина. Мысли ее были в другом месте.
— Ну, ты прям вся в свою упрямую бабку! — раздраженно фыркнула Людмила. — Я к тому говорю, что дом-то теперь можно очень выгодно продать! Цена на землю подскочила, садовая твоя голова!
— Ну и что? — снова не поняла Валентина, не видя связи между больной бабкой и какой-то продажей.
— Тьфу на тебя, Валя, право слово! — в трубке послышалось разочарованное цоканье языком. — Баба Шура уперлась и наотрез отказывается дом продавать, а мы все, местные-то жители, только за! Целую сумму обещают. Так что вот и подумай, с какой стороны подойти к старухе. Ладно, некогда мне с тобой пустое болтать. Если сама такая глупая, ты хоть с мужем своим посоветуйся, он-то человек городской, дело поймет.
Соседка бабы Шуры отключила телефон, не дожидаясь ответа. А Валентина, все еще стоя в опустевшем офисе, тяжело вздохнула, глядя на темный экран.
— Нет уж, — прошептала она себе под нос. — С мужем я больше советоваться не буду. Хватит! Он мне уже «посоветовал» мою единственную квартиру сдать в аренду, а теперь из его дома меня на улицу выгоняют. Спасибо за советы.
Валентина взяла сонную Леночку за руку, и они вдвоем, усталые и притихшие, поехали «домой» на автобусе. Всю дорогу дочь негромко, но настойчиво жаловалась на сына соседей, Толика, с которым вчера сильно поссорилась из-за игрушки. Валя лишь кивала, слушая дочь рассеянно и невнимательно. Все ее мысли были заняты одним: в каком именно настроении застанет она сегодня свекровь и что ее ждет за порогом квартиры, которая домом уже не чувствовалась.
Но того, что ждало ее на самом деле, Валя не ожидала даже в самых мрачных предположениях. Она поднялась с дочерью на третий этаж и, как всегда, нажала кнопку звонка у знакомой двери. Своих ключей у нее от этой квартиры не было никогда. Свекровь всегда говорила с легкой, но не допускающей возражений усмешкой: «Зачем тебе, Валь, ключи, если я всегда дома?»
Это было почти правдой. Тамара Павловна почти всегда была дома и частенько встречала невестку или сына прямо на пороге, будто выжидая их прихода. Но сегодня дверь оставалась глухой и неподвижной. Это удивило и насторожило Валю. Она еще несколько раз нажала на звонок, прислушиваясь к тишине за дверью, а потом, с растущим беспокойством, набрала номер свекрови.
Тамара Павловна подняла трубку почти мгновенно, как будто ждала звонка.
— Тамара Павловна, дверь откройте, пожалуйста. Мы с Леночкой уже минут десять под дверью стоим, — возмутилась Валя, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— А вы не стойте, — усмехнулась в ответ свекровь, и в ее голосе слышалось ледяное, самодовольное спокойствие. — Мы со Славиком на дачу уехали. На шашлычки. Вернемся завтра… ну, ближе к вечеру.
— Как это? — растерялась Валя, и ее сердце упало. — А как же мы? Вы что…
— А что — «вы»? — перебила ее Тамара Павловна, и ее тон стал жестким. — А ты думала, как же я? Думала обо мне вчера, когда устроила цирк во время празднования моего дня рождения? Вот пусть теперь побудешь на улице, подумаешь о своем поведении. Это тебе будет урок, милочка!
Не дав Вале вымолвить ни слова в ответ, свекровь положила трубку. Резкий короткий гудок в ухе прозвучал как приговор. Валя еще долго, в полной прострации, смотрела на потухший экран телефона, не в силах поверить в происходящее. Наконец она очнулась от стука в соседнюю дверь и присела на корточки перед замерзшей и напуганной Леночкой.
— Мамочка, что случилось? Нас не пускают? — спросила девочка, и ее нижняя губа задрожала.
— Ничего страшного, солнышко. Мы сейчас… поедем в гости, — с трудом выдавила из себя Валя, пытаясь улыбнуться.
— Куда? — удивилась дочь, вытирая кулачком щеку. — Разве нас приглашали куда-то?
— Ну, не то чтобы приглашали… — честно призналась Валентина, беря дочь за руку и поднимаясь. — Но мы поедем к моей бабушке. Ее зовут баба Шура, и она живет в очень красивом, старом деревянном доме… в Гавриловке. Там есть большой сад.
— У тебя есть бабушка? — глаза Леночки округлились от изумления. — А разве у взрослых бывают бабушки?
— Бывают, — тяжело вздохнула Валентина, набирая в приложении номер такси. — Впрочем, такой бабушки, как у меня, наверное, точно ни у кого не бывает.
Через десять минут они уже сидели в салоне машины, которая увозила их прочь от города, в сторону окружной трассы, ведущей в прошлое, которое Валя боялась вспоминать, и в полную неизвестность...