ДК Авиаработников в Кольцово всегда был местом особенным. В 2007 году он напоминал огромный корабль, который постепенно уходит на дно, но моторы еще вздрагивали. Огромные окна выходили прямо на диспетчерский пункт, а по вечерам, когда садилось солнце, запах керосина смешивался с запахом старой штукатурки.
«Авиафото» — так я назвал свою студию. Шестидесяти квадратных метров анфилады, где можно было разложить фоны, повесить софиты и чувствовать себя хозяином времени. Рядом — крошечная каморка для переодевания клиентов, которую я выпросил у заведующего ДК за обещание раз в месяц бесплатно снимать заводскую доску почета.
Каморка оказалась порталом в СССР.
Когда я впервые открыл её дверь, чуть не споткнулся о макет самолёта. Потом глаза привыкли к полумраку, и я понял, что стою в музее, которого уже нет. Старые альбомы в ледериновых переплётах, пожелтевшие страницы с лицами улыбающихся стюардесс и командиров кораблей. «Передовики Свердловского отряда ГА», — было написано каллиграфическим почерком на первом листе.
Но больше всего меня поразили знамёна. Они стояли в углу, как замерший полк. Бархатные, тяжёлые, с золотой бахромой, и простые ситцевые — рабочие. У каждого был навершие с гербом, у каждого — надпись, вышитая нитью или нанесённая краской: «Лучшему звену», «За многолетний труд», «Победителю соцсоревнования». Они пахли пылью, старым деревом и, как ни странно, триумфом.
Руководство аэропорта в те времена думало о деньгах. Честно говоря, мне это было понятно: в 2007-м все ещё гремели девяностые, и коробка шоколадных конфет казалась весомее ветерана с медалями. Музей ликвидировали, потому что он не приносил прибыли. Имущество — сюда. Вот так я стал хранителем забытой славы.
Там же, в каморке, я нашёл винт от АН-2. Огромный, тяжелый, металлический, со следами масла. Макеты здания старого аэровокзала, сделанные руками архитектора, наверное, ещё пятидесятых годов.
Я понимал, что это всё обречено. Рано или поздно придут другие люди, и знамёна отправятся в мусорный контейнер, чтобы освободить место под офис или склад чистящих средств.
Но я был фотографом. И я знал, как остановить время.
Помню ту ночь. Клиентов не было. В ДК выключили коридорное освещение, и только в моей студии горела лампа. Я запер дверь, отнёс в каморку свои камеры.
Я решил сделать копии. Не вынося оригиналы, не воруя, а просто — переснять для себя то, что никто не собирался сохранять.
Помню, как дрожали руки, когда я раскрывал пыльный альбом. На первой странице — чёрно-белая фотография группы людей в форме. Оборванные края, надпись шариковой ручкой: «Экипаж Ли-2, 1946 г., перегонка техники из Германии». Кто эти люди? Живы ли они? Есть ли у них внуки?
Я снимал каждый лист, каждую страницу. Потом перешёл к знамёнам. Пришлось отодвинуть макет самолёта, чтобы развернуть полотнище на полу. Бархат, который когда-то носили над строем, сейчас лежал на бетонном полу бывшего танцевального зала. Надпись на одном гласила: «За освоение новой техники — экипажу Ту-104». Я сделал кадр, потом ещё. Вспышка на мгновение вырывала из темноты имена и даты.
Работа заняла несколько часов. Альбомы я положил обратно, сложил знамёна, как смог, и поправил чехол на винте.
Сейчас «Авиафото» уже нет. ДК, наверное, перестроили или он совсем опустел. Но у меня дома на жёстком диске лежат те фотографии. Иногда я их открываю.
Там улыбаются люди, которых уже нет. Там летят самолёты, которые не летают. Там стоят знамёна, которые, скорее всего, уже сгнили на свалке.
Но тот тихий подвиг — ночь в каморке, когда я остался наедине с историей и нажал на спуск, — был, наверное, самым важным моим репортажем. Репортажем из прошлого, которое не хотели сохранять, но которое я сумел украсть у времени хотя бы в виде пикселей.
Продолжение следует..