Юбилей Сергея Сибирцева? Невозможно поверить, что писатель, обладающий таким мятежным духом, не боящийся самых темных глубин и грозящих гибелью взлетов души человеческой, может оказаться героем банального житейского сюжета под названием «юбилей» в сопровождении ритуальных фанфар, славословий и чествований.
И все же… Юбилей неумолимо настиг его…
О книгах Сибирцева, особенностях его творческой личности написали его коллеги и друзья по писательскому цеху в «НГ — Exlibris» и в газете «Завтра», а также на сайтах обоих изданий. И уже одно то, что его проза, выдержавшая испытание лихой русской смутой 90-х годов (первый масштабный роман Сибирцева «Государственный палач» вышел в 95 г.) продолжает будоражить умы таких разных по взглядам и культурным пристрастиям мастеров слова, говорит о том, что прозаик попал в нерв переживаемых нами драматических событий.
Непостижимым путем, преодолевая искушения и соблазны времени, Сибирцев и через годы сумел сохранить в себе энергию и отвагу того самого паренька из сибирской глуши, который палубным матросом ходил на судах по Амуру-батюшке, в сочетании с прозорливостью мафусаилова возраста, когда всему знаешь цену и видишь насквозь тот самый, пытающийся диктовать тебе нормы и правила мир, где, по словам гениального русского поэта Заболоцкого: «Все смешалось в общем танце,/И летят во все концы/Гамадрилы и британцы, /Ведьмы, блохи, мертвецы».
Людмила Лаврова: На серьезный ответ не рассчитывая, зная умение Сибирцева укрываться в иронии, спрашиваю - Когда потянуло к писательству? Когда ты начинал, все хотели стать бизнесменами, коммерсантами…
С. С.: Не поверишь! Потянуло еще до рождения. Пока безымянный Сибирцев обитал в животе своей матери, она вдруг одним махом сочинила лирическую повесть о строителях Иркутской ГЭС и пришла в Иркутское отделение СП РСФСР, которым тогда командовал уже знаменитый Георгий Марков.
Повесть мамы, написанную чернилами в толстой общей тетради, передали молодому поэту Анатолию Преловскому, руководителю юных дарований СП, будущему известному поэту, лауреату Госпремии СССР. Неожиданно он восхитился маминым творением, - сырым, рыхлым, - но чертовски талантливым, с которым нужно и можно поработать! (его слова).
Мама восприняла отзыв спокойно. Рукопись забрала. Из заключения в 1956 вернулся отец. Прочитал повесть и подверг ее жесточайшей критике. Мама повесть сожгла. И больше не прикасалась к перу. Но, видно, искра какая-то передалась от нее к еще не рожденному мне… и впоследствии именно мама разглядела мой сочинительский дар. Собственно, ее чутье, ее ЧИТАТЕЛЬСКИЙ ДАР и подвиг непутевого бродягу Сибирцева на писательство.
Позднее, когда служил в замечательном Воркутинском ДРАМТЕАТРЕ осветителем (в трудовой книжке: замглаврежа, инженер по свету), где впервые в стране рискнули поставить пророческую пьесу В. Розова «Гнездо глухаря»… Так вот, задружился я там с молодым переньком, сыном главной леди воркутинской сцены. Я и сам еще совсем молодой, а сынку актрисы - 18 лет. Учил его правильно драться, необходимое в те годы умение, а сам уже пописывал, считал себя АВТОРОМ. И поведал молодому приятелю заветную мечту: хочу, мол, вступить в СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ СССР!
Приятель, он читал мои тексты и даже нравились они ему, мою глобальную мечту высмеял!
«Серж, сказал он мне, членство в СП - фигня, ты там будешь. Важнее мечта: СТАТЬ ЗНАМЕНИТЫМ!».
Вот такие мы были наивные и смешные в наши юные годы, когда вокруг уже бушевали подсанские страсти, замелькали орды челночников с полосатыми баулами, а большая наша Страна - СССР сползала в безвременье…
Л. Лаврова: Наступили годочки, когда тот, кто, помимо прочего, негативно относится к массовой, коммерческой, технологически зависимой культуре быстрого питания умов суррогатами или не вовлечен в нее, - оказывался в маргиналах. Ты прожёг этот поток масскульта своим «Государственным палачом». И не случайно за творческую смелость получил премию В. Розова «Хрустальная роза»… «Гнездо глухаря» оставило след.
С. С.: Многое Виктор Розов предугадал из того, что нас потом засосало… Глубже, иначе, чем при советах, встали проблемы совести и нравственного выбора, смысла жизни, любви, истинных ценностей, влияния денег на человека…
Л.Л.: В том лихолетье немногие русские писатели выстояли… Сибирцев – среди них. И сегодня, отрешаясь от тревожных дум, не разменивает свои жизненные позиции на комфортное существование, продолжает бороться словом… Он пишет: «на фоне нынешних всепланетных, квазимирных боев за ресурсы, за территории, выжигаемые вместе с народонаселением!.. Но все-таки наши вожди проявляют державную озабоченность, что порождает в умах обывательских благозвучную симфонию надежды. А ведь мы уже знали иллюзорность этого, но на самом деле не хотели знать, поэтому предпочли вести себя так, как будто они (вожди) все еще в поисках выхода...
Марионетки и наркофигляры фашизоидных серых кардиналов Земли не приемлют красоты от Даров божественных…и если мы не защитим красоту высоких чувств человеческих, - жариться всем нам тогда, равнодушным, на адских сковородках, под ядреным пламенем».
Сравните, как перекликаются мысли писателя с размышлениями современного русского философа: «… кажется, будто современный мир предлагает не глядеть в направлении философии, религии и метафизики, не вопрошать о Человеке, не размышлять об антропологии, культуре, творчестве и т.д. Современный мир как будто совершает варварское признание, что ненавидит Культуру в самом широком и глубоком смысле и допускает ее лишь как поверхностный рассказ о второстепенном, механическом, неподлинном, телесном (или психологическом) в Человеке. И не дальше и не глубже» (Наталия Мелентьева).
Сергей Сибирцев: Добавлю к мыслям философа: много есть желающих, чтобы вся наша жизнь-житуха сегодняшняя, земная, - походила на бесконечный загадочный сюжет для безумного триллера. Маски сброшены! Но еще в «Приговоренном даре» я их судьбу предрек, хотя вериги ясновидца-пророка, дар прорицателя – не моя ипостась. Мой герой стоит перед выбором: «чёрным ли силам услужать», «добровольно превратиться в низшего порядка тварь» или «без остатка отдаться доброму божественному началу»?
Выбор за каждым…
Слово о Сергее Сибирцеве - его друзьям-писателям.
Андрей Фурсов, историк, социальный философ, публицист, политолог: Писатель как Страж Порога… Мир не таков, каким он кажется. Ожидаешь, что открыл дверь, а за ней – всё привычно. Ошибка: за распахнутой дверью - странный и пугающий мир, где вместо привычных повседневных знакомых – существа с полотен Босха. На самом деле грань, мембрана между миром нашей нормальности и Иномирьем, Зазеркальем – очень тонка и туда, в Иномирье, можно провалиться не то что во сне или наяву а в некоем промежуточном состоянии: физика и метафизика в экстазе. Да и сам провалившийся уже не совсем тот, кем и каким он был… детский писатель становится палачом, затем он возвращается в прежний мир. А если не вернётся? А если вернётся, то прежним или палачом? И зазеркально ли Зазеркалье – может, оно и есть
реальность? А глобальный мир, обрушившийся на нас после 1991 года, причём далеко не лучшей стороной – это Зазеркалье или нет?
Творчество Сергея Сибирцева – в значительной степени попытка ответить на подобного рода вопросы.
Бытие раскололось. Расколотое неодномерное бытие и человек на рандеву с ним – это, на мой взгляд, главная или одна из главных тем Сибирцева.
Одиночество в ситуации жизни на грани – ещё одна тема Сибирцева. И это вам не столетнее одиночество Гарсиа Маркеса с его магическим реализмом, а нечто погуще и покруче. Мелко плавает любимец французских левых интеллектуалов – он пишет об одиночестве убогой провинциальной жизни на латиноамериканских задворках, но штука в том, что оно имманентно, в него неоткуда падать. Одиночество героев Сибирцева – это переживания людей рухнувшего центра мировой системы, цивилизации Большого Стиля; речь не о том, чтобы меряться одиночествами, но высота, трагичность и, если можно так выразиться, качество падения в Буэндиа и России несопоставимы.
Демонстрируя трагическую изнанку человеческого бытия, Сибирцев ни в коем случае не пессимист. Он реалист в русском смысле этого слова, что хорошо передаётся сценой из фильма «Чапаев», когда в ответ на то, что белые готовят психическую атаку, Василий Иванович говорит: «Психическая? Ну, хрен с ней, давай психическую».
Зазеркалье? Ну, хрен с ним, давай Зазеркалье.
Поставленный в определённые обстоятельства – на грань – герой Сибирцева способен на этой грани б ы т ь, даже если за гранью – бездна, а он её привратник. Грань – это порог или даже – Порог.
Писатель, если он настоящий писатель, а Сибирцев относится именно к их числу, не может не видеть и не отражать эту ситуацию. И в этом смысле он – часовой, Страж Порога и одновременно хронист и осмыслитель попыток его слома снизу. Собственно, бóльшая часть из того, что я читал у Сергея Юрьевича – это о пороговой реальности и пороговых битвах внутри человека… Сибирцев показал нынешнюю постсоветскую, грозящую превратиться в пострусскую жизнь и саму по себе, и как преломление глобальных коллизий - в нескольких изломах, в разных проекциях и измерениях… Будем читать прозу Сибирцева. Рекомендую всем, хотя понимаю: чтение это нелёгкое – интеллектуально, и, что не менее важно, эмоционально, оно требует пристальности. Но оно того стоит.
Елена Черникова, прозаик: Он такой один. Возникает вопрос: почему он такой? Что его подвигает к невозможному поведению? … я считаю подобное поведение бесподобной формой патриотизма. Мы пишем и думаем по-русски, в Москве, где крайне важно держать капилляры межчеловеческих отношений чистыми. Тогда и русскому литературному языку хорошо течётся по общей нашей кровеносной системе… «Чертежи, похищенные у вечности», – сказал Блок о демонической живописи Врубеля.Наверное, так можно сказать и о прозе Сибирцева…
Дмитрий Поляков-Катин, писатель: В свое время Сергей Сибирцев охарактеризовал происходящее на наших глазах в мире и в России так: «Инфернальная жуть широко шагает по планете!». Думается, что и Клуб метафизического реализма, который он возглавил, и само творчество писателя Сергея Сибирцева твердо стали в ряд тех явлений, феноменов, которые по сути своей призваны поставить заслон на пути этой нечисти. Как часто писалось на доспехах русских воинов: «С нами Бог! никто на ны»!
Александр Сегень, писатель, сценарист, педагог: Оглянись вокруг себя, писатель. Назовёшь ли ты имя своего коллеги по литературному цеху, который, прочитав тебя, не затаится, не станет скрывать восторгов, а позвонит, поздравит и будет всему миру советовать: «Прочтите, не пожалеете»? И вовсе не потому, что ты занимаешь должность и способен принести ответную пользу. А потому, что он воспринял твою творческую победу как свою собственную!
Ты не можешь назвать это имя? А я могу: Сергей Сибирцев!
Владимир Винников, поэт, прозаик литературный критик, публицист: Не случайно проза Сергея Сибирцева сразу была воспринята отечественными читателями (да и практически всем литературным сообществом тоже) как несомненный «знак беды», постигшей нашу Родину. Кто-то (опять же, преимущественно из «совкового», по тогдашней терминологии, большинства) такому знаку мог ужасаться, кто-то (в основном из «светлоликого», «рукопожатного» и «прогрессивного» меньшинства — радоваться), но — возможно, как раз по этой причине — всё же получилось так, что местом «литературного крещения», то есть первой публикации произведений этого автора, тогда ещё тридцатишестилетнего, в центральной прессе (рассказ «Поезд в никуда») стала «красно-коричневая» газета «День» (впоследствии — «Завтра») Александра Проханова, а его «крёстными отцами», давшими рекомендацию в Союз писателей России, значатся такие фигуры «патриотического» писательского лагеря, как Анатолий Афанасьев, Владимир Бондаренко, Геннадий Иванов…
… с середины «нулевых» Сергей Сибирцев сосредоточился преимущественно не на собственном творчестве, а на том, что именуется «литературным процессом» — на всём комплексе коммуникаций по поводу творчества других писателей: в частности, на работе созданного им в конце 2004 года Клуба метафизического реализма и прочей деятельности… Отмечу только, что «старые» сибирцевские романы продолжают переиздаваться, что они и сегодня, почти через треть века после своего написания, чем-то «цепляют» современного читателя, остаются во многом актуальными и злободневными. Опять же, рискну предположить, что такое их качество может быть связано с тем, что существует некий момент, в котором они до сих пор «обгоняют будущее». И этот момент касается не только формальной хронологии (например, время действия в романе «Приговорённый дар» отнесено на канун следующего появления кометы Галлея, герою-рассказчику, пользующемуся всеми достижениями будущей науки и техники, не только медицинскими, на тот момент исполняется сто лет) — нет, это момент, прежде всего, мировоззренческий, цивилизационно-концептуальный…
Евгений Анташкевич, прозаик: Мое знакомство с Сергеем Юрьевичем Сибирцевым было протяженным, состоявшим из целого ряда встреч в разных местах и компаниях, но постепенно встречи уплотнялись, особенно сказать, в Малом буфете (с большой буквы) ЦДЛ, где он проводил встречи своих друзей-писателей с их друзьями и другими читателями, среди которых (других) оказывался и я…
Впечатляло, как впечатлял и сам Сибирцев, фамилия которого никак не могла не быть творческим псевдонимом, а вот и не была, но фамилии более писательской и придумать нельзя. Это привлекало! В конце концов, мы обменялись книгами, мне достался его «Приговоренный дар. Избранное» - это была первая его работа, к которой я приступил очень осторожно, следуя завету Салтыкова-Щедрина по возможности «избежать кровопролития», а также своему читательскому опыту дабы «избежать кровоизлияния» в душу, если «не пойдет», поэтому начал с рецензий «О творчестве…» и увлёкся так, что далее прочитал Московские этюды, потом Сказки, потом Рассказы…
Московские этюды в стиле noire обнаружили меня на чердаке старого московского особняка перед самым его сносом, перебирающим тетрадки, уже не цветные акварели и фотографии с записями и росчерками простым грифелем, каждая из которых была эпизодом чьей-то длинной сложной жизни.
Сказки указывали правильный путь, но сказочный, потому что об этом пути можно было только мечтать, потому что дорожки повествований водили по трагедии 90-х.
Рассказы открыли непростое детство, которое у каждого не простое, описанное автором так, что погружение было полным, таким, что возникало ощущение материального присутствия… В Приговорённом даре я оказался в таёжном подлеске на горелой поляне, где позапрошлогодним пожаром повалило много старых деревьев все в одну сторону, куда дул огонь, а идти надо было
поперёк, но невозможно перешагнуть через толстые стволы, лежащие на огромных комлях – высоко не перепрыгнешь и не подлезешь, читалось так трудно! Возникло дежавю, так уже было с Достоевским, и возник вопрос, почему? … через густоту слов стал проявляться сюжет, основные герои, их речь, и вдруг стало понятно, что, а по-другому не может быть, потому что это исповедь, произносимая полувслух, полу про себя, взахлёб, мокрыми губами, со слюной и слезами… потому что это исповедь…
Не зря возникла похожесть на Достоевского, исповедь не читается легко!
Хочу сказать спасибо Сергею Сибирцеву, он дотронулся до этого жанра, до исповеди! Без исповеди литература – не русская!
Полностью мысли писателей о Сергее Сибирцеве, литературе и времени : https://www.ng.ru/ng_exlibris/
https://m.vk.com/zavtraru?ysclid=mmvyxeelv6249746797
https://zavtra.ru/blogs/tceplyayushaya_metafizika?ysclid=mnhecwiknp789350615