Телефон завибрировал в кармане. Я вытащил его и увидел на экране фото кокетливо улыбающейся Милы и подпись «жена». Я отклонил вызов, а затем, недолго думая, внес контакт в черный список. Эта гора жестокой лжи между нами не оставила ни малейшего шанса чувствам. Все умерло в тот самый момент, как только я узнал, что жена мне врет.
Я сунул телефон обратно в карман и сделал шаг вперед. К новой жизни.
***
А ведь пять лет назад я думал, как мне повезло. Мила была ласковой, веселой, временами по-детски непосредственной. И мне это очень нравилось. Я был очарован.
Дело шло к свадьбе, однако Мила все еще не была знакома с моей мамой. И часто спрашивала: почему? Я не мог объяснить, почему не тороплюсь их знакомить. То было некогда, то мама болела, то еще что. А на самом деле – и я тщательно прятал даже от самого себя эту мысль – я стыдился своей мамы.
Я был поздним ребенком. Родители долго ждали и, когда уже почти совсем потеряли надежду, появился я. Я был еще подростком-школьником, когда мама ушла на пенсию. Отец остался работать: надо было ставить меня на ноги. С работы его и увезли в морг – в прямом смысле. Мне тогда было всего шестнадцать.
В школе мне часто было неловко от того, что мама больше похожа на бабушку. Родители одноклассников участвовали в любых активных мероприятиях, а она не могла – сердце. После института и армии я изменил отношение, стал относиться к маме с нежностью и заботой. Однако робел перед тем, как знакомить ее с невестой. У Милы-то родители были молодые и бодрые.
У мамы было хобби: вязать крючком салфетки. Получалось красиво, но старомодно. Она дарила их знакомым, а в моей квартире они были повсюду, никак не вписываясь в минималистичный интерьер. Однако они для меня имели гораздо большую ценность, чем любая купленная за деньги вещь.
Помню, когда я впервые привел Милу в свою квартиру, она придирчиво осмотрелась. Затем брезгливо взяла двумя пальцами одну из салфеток и потрясла перед моим лицом.
– Это что за дом престарелых, Ник? – спросила она, сморщив нос. – Зачем у тебя тут это? Вроде, вкус у тебя есть.
– Извини, Мила, но интерьер моей квартиры тебя не касается, – сказал я, подчеркнув слово «моей». Получилось жестко, но слова девушки больно резанули меня по живому.
– Прости, – ответила Мила. – Я поняла, это твоя бабушка вяжет. Бабушку нельзя обижать.
Слова Милы звучали искренне и грустно. Но что-то вызвало у меня тревогу: старенькая мама может не понравиться молодой невесте.
***
Когда я сделал Миле предложение и она ответила «да», я поспешил поделиться радостной новостью с мамой. Приехал к ней, купил ее любимый торт. Мама заплакала от переполнявших эмоций и бросилась меня обнимать. Я пообещал в ближайшие дни познакомить ее с Милой, однако мама попала в больницу в предынфарктном состоянии. А ведь день свадьбы был уже назначен.
Я хотел отложить торжество до маминой выписки, но процесс лечения затягивался. Мила сделала все, чтобы убедить меня в обратном: откладывать нельзя. Все забронировано, оплачено, а гости из другого города уже купили невозвратные билеты.
Мама, когда я пришел навестить ее в больнице, даже замахала руками. Она тоже была категорически против, чтобы откладывать торжество из-за нее. Ну и я решил, что если никто не против, то я только за.
– Коленька, ты съезди ко мне в квартиру, – сказала мама. – Там, в шкафу, под полотенцами, лежит подарок вам на свадьбу. Я хотела сама Миле подарить, но вот видишь, как получилось.
Я так и сделал, и нашел небольшой сверток, завернутый в дешевую блестящую оберточную бумагу и перевязанный атласной ленточкой. Я не стал смотреть, что там, и решил, что подарю Миле после свадьбы. Однако забыл, а потом было свадебное путешествие, хлопоты по возвращении…
Когда я созвонился с мамой, вернувшись домой, она спросила, понравился ли нам подарок. Я даже вздрогнул от этих слов и решил соврать, чтобы не обижать маму:
– Да, очень понравился, спасибо, мам, – скороговоркой выпалил я. – Мы завтра к тебе приедем, жди в гости.
Я вынул сверток из шкафа и понес жене.
– Что, еще один подарочек? – спросила Мила. – А почему только сейчас подарили? Упакован как убого… От кого это, а, Ник?
Я молчал, а Мила разорвала упаковку. Внутри была салфетка с парой лебедей и конверт.
– А, это от твоей бабушки, – буркнула Мила, взяв салфетку. – И что с ней делать? Я старые-то не знаю, куда девать…
Я выхватил салфетку из рук жены. Она была очень необычно и красиво связана. Я представил, сколько усилий потратила мама, с ее слабеющим зрением, чтоб сотворить такую красоту, и мне захотелось плакать. Я осторожно разложил кружево по тумбочке со своей стороны кровати.
А Мила, тем временем, разрывала пухлый конверт.
– О, это уже лучше, – оживилась она. – Твоя бабушка подарила нам деньги, – она быстро пересчитала купюры. – Сто тысяч. Негусто, но лучше, чем ничего.
– У меня нет бабушки, – сказал я. – Это подарила моя мама.
Мила ахнула и испуганно прикрыла рот рукой. Затем соскочила с кровати и обняла меня.
– Прости, солнце мое, я же не знала. Как мама? Ее уже выписали?
– Да, с ней все в порядке, – ответил я. – Завтра поедем наконец-то знакомиться.
***
Во время знакомства Мила вела себя идеально. Задавала уместные вопросы, охотно рассказывала о себе, внимательно слушала мою маму и шутила впопад.
Мама была очарована.
– Тебе очень повезло, Коля, – сказала она, обнимая меня на прощание. – Мила хорошая девочка. Береги ее.
Мы сели в машину и поехали домой. Я был рад, что все прошло гладко. Тревога о том, что мама не понравится Миле, ушла, но вернулась вновь от задумчивого вопроса жены:
– Почему ты не рассказывал, что твоей маме уже за семьдесят?
– А что? Ты бы тогда отказалась выйти за меня замуж? – попытался пошутить я, но на сердце стало тяжело.
– Конечно, не отказалась бы, – помотала головой Мила без тени улыбки и задумчиво уставилась в окно.
***
Мы зажили, как говорится, душа в душу. Практически без ссор и совсем без крупных скандалов прошло пять лет. Я много работал, Мила не работала совсем. Она взяла на себя заботы о моей маме, навещая ее пару раз в неделю, чтобы купить продуктов и помочь по дому.
Мне перевалило за сорок. Я давно уже был готов стать отцом и намекал Миле, что пора завязать с курением и проверить здоровье. Однако она считала иначе:
– Ник, у твоей мамы уже начинается явная деменция! Нужно о ней заботиться. Какие тут дети?
Я редко бывал у мамы. Мы регулярно созванивались, и она всегда хвалила невестку. Я много работал, поэтому по будням не было времени. А в выходные внимания требовала Мила – то в театр пойти, то в кино, то в ресторан. А мама жила на другом конце города. Сама она к нам не приехала ни разу, хотя я ее звал на праздники.
Периодически Мила жаловалась на маму. Все чаще я слышал от нее приговор: деменция.
– Я так устала, Ник, – говорила жена. – А ей все не так. То посуду плохо помыла – надо перемывать. То кашу переварила.
Такое поведение было не похоже на мою интеллигентную, мягкую маму. Поэтому я всерьез стал подозревать, что Мила права насчет диагноза.
***
… За пару дней до очередного Нового года мне удалось уйти с работы пораньше. Я очень хотел поехать к маме, ведь не видел ее уже более полугода. Я позвонил жене:
– Ты где? Дома?
– Нет, я у свекрови, – ответила Мила. – Варила сегодня ей суп, сейчас буду кормить.
– Хорошо, не буду отвлекать, – сказал я.
Я не сказал, что собираюсь к маме. То ли хотел сделать сюрприз жене, то ли хотел увидеть, как на самом деле она общается с моей мамой – не знаю. Будто появилось странное предчувствие. И, кто бы мог подумать, но оно не подвело.
Добравшись до мамы, я открыл дверь своим ключом и с порога услышал два голоса. Один мамин, второй – молодой, женский, но это была не Мила. В глаза бросилась грязь, которая была буквально везде. Впервые я видел мамину квартиру в таком состоянии.
– Мама! Я приехал! – крикнул я.
Мама вышла с кухни, и я поразился тому, как она выглядит. Похудевшая, бесцветная, в несвежем халате. Ее глаза были мутными, и она с трудом пыталась найти меня взглядом.
– Мам, что происходит? – спросил я испуганно. – Почему ты так выглядишь? Почему у тебя везде такая грязь?
– У нее везде грязь, потому что здесь никто не убирает, – злобно сказала, выйдя из кухни, незнакомая мне женщина лет сорока. – Потому что вы бросили мать одну. Бессовестный, еще хватает наглости мать грязью попрекать?!
– Людочка, не ругай Колю, он не виноват, – попыталась защитить меня мама.
Но разгневанную Люду было не остановить.
– Вы в курсе, что ваша мать почти ослепла? – продолжила она чуть тише, с горящими от сдерживаемого гнева глазами. – А она по-прежнему сама ходит в магазин, где ее обсчитывают! Пытается готовить себе еду – тоже сама! Вы в курсе, что если ее не прооперировать в ближайшее время, она совсем ослепнет? А сердце? Ей нужно ложиться в больницу на капельницы, а она не хочет, потому что некому будет полить цветы и покормить кота! Вам плевать на свою мать!..
Подбородок Люды дрожал, а кулаки сжались, будто она собиралась ударить меня. Однако ее слова ударили меня гораздо больнее.
– Знаете, что, Люда? – разозлился я. – Идите-ка вы отсюда, пока я вас не вышвырнул! Сам как-то разберусь!
– Это вы валите отсюда к вашей женушке! – огрызнулась женщина в ответ. – Не вам решать, куда мне идти!
– Перестаньте, – слабым, дрожащим голосом вмешалась мама. – Коленька, пойдем с нами чай пить. Люда эклеры купила.
– Люда уже уходит, – ответил я.
– Ухожу, – усмехнулась женщина, и в глазах ее вдруг сверкнули озорные огоньки. – К себе, в соседнюю квартиру на пять минут. Вернусь с моющими средствами и все здесь отдраю.
Она вышла в подъезд и крикнула уже оттуда:
– Не вздумай запирать дверь, Коленька!
Мама, шаркая ногами, направилась в кухню. Я за ней.
– Это моя новая соседка, – сказала она, усаживаясь за стол. – Хорошая девочка. Мне несколько дней назад плохо стало, а дверь я не закрыла. Она услышала, как я стону, и пришла, да…
Я сидел на стуле, ошарашенный, не понимающий, как я допустил такое.
– Мам, Мила к тебе совсем не ходит? – наконец, спросил я.
– Была года два назад последний раз, – не стала врать мама. – И до этого бывала пару раз. Говорила, что у меня пахнет, как в больнице, дышать нечем…
– Почему ты мне ничего не говорила? Ни про Милу, ни про то, что болеешь?
– Потому что у тебя, Коленька, своя семья теперь, – вздохнула мама. – Я не хочу мешать, быть обузой.
– Что ж это за дети такие, что родители им обуза? – хмыкнула у меня за спиной внезапно вернувшаяся Люда.
Я хотел было возмутиться, но промолчал. Не хотелось портить маме настроение. Да и разве в чем-то соседка была не права? Я даже не знал, что у мамы появился кот, я ничего не знал о ее жизни! Я действительно бросил мать, и от этого было мучительно стыдно и больно.
***
– Ну, как там моя мама сегодня? – спросил я у Милы, вернувшись домой.
– Ой, ты знаешь, она совсем невыносимой становится, – поморщилась жена. – Не хотела есть суп, потому что я морковку не соломкой, а кубиками нарезала. Я стараюсь для нее, а она…
– А как здоровье у нее, не болеет?
– Да что ей сделается? – пожала плечиками Мила. – Ум за разум заходит, а физически и нам с тобой фору даст.
Мне стало не по себе от того, как легко и непринужденно врет моя жена.
– Я тут подумала, – сказала она. – Мама твоя становится опасной для самой себя и для окружающих. Поранится или подожжет что-нибудь, не дай бог. Может быть, пора ее в дом престарелых определить? А квартиру сдавать будем.
Я прошел на кухню и увидел на столе открытую бутылку дорогого коньяка. Мила любила пропустить бокальчик-другой, но никогда не напивалась. Я сел за стол, налил себе стакан и выпил его залпом.
– Что-то случилось? – жена, остановившись в дверном проеме, безошибочно считала мое мрачное настроение.
– Хватит врать, – сказал я. – Ты давным-давно не была у мамы. Я думал, что все нормально, потому что она раньше была в состоянии сама порядок дома поддерживать. А теперь – нет. Я был там сегодня.
– Это она врет! – возмутилась Мила. – Почему ты ей веришь, а мне нет? Я тебе говорю, что у нее деменция! Она забывает, что было пять минут назад! Я была у нее, сварила ей суп…
– Не было у нее на кухне никакого супа.
– Значит, вылила в унитаз, когда я ушла, – Мила закатила глаза. – Говорю ж, ей не понравилась форма морковки.
– Ну хорошо, – кивнул я. – А полы почему ты не помыла? Тебя не смущает такая грязь?
– Я пропылесосила. Помою в следующий раз.
Это стало последней каплей. У мамы нет и не было пылесоса.
– Сутки тебе, чтобы собраться и съехать, – сказал я, выходя обратно в прихожую. – Завтра в это же время вернусь – чтобы тебя тут не было.
***
Вот так все и закончилось – подумал я, шумно выдохнув.
Я сбил вызов от жены и занес ее в черный список. Еще утром я любил ее – был уверен, что люблю. Но ее чудовищная ложь и эгоизм не оставили этой любви шанса. Она регулярно куда-то ездила, говоря, что к маме. Она регулярно просила у меня денег на покупку маме продуктов, на ремонт ее бытовой техники. В чем еще она мне врала?
Хотя какая теперь разница. Я шел к метро, а было чувство, что в новую, более счастливую жизнь.
***
Милы на следующий день в моей квартире не было. И ее вещей не было. На кухонном столе горой лежали изрезанные ножницами вязаные салфетки. Сверху – та самая, с лебедями, которую мама подарила нам на свадьбу. Мама свяжет еще, – подумал я. Как только восстановится после операции.
Я привез маме живую елку и украсил ее советскими игрушками, которые помнил еще с детства. А соседка Люда до моего приезда успела накупить маме гору продуктов. Она сверкала на меня гневными глазами и периодически делала едкие комментарии в мой адрес. Я огрызался, но чувствовал, что взаимная неприязнь потихоньку тает.
В квартире было чисто и уютно. Сверкала огнями гирлянда на елке. Кот заинтересованно смотрел на сияющие шарики.
– Куда нынче полетите на Новый год с Милой? – спросила мама, сидя рядом со мной на диване.
– Никуда, – ответил я. – Новый год я встречу с тобой. В моей квартире.
– Нет, сынок, – покачала головой мама. – Я не хочу туда ехать. Хочу остаться здесь.
– Хорошо, – согласился я.
***
Это был самый добрый Новый год за последнее время. За столом собрались мама, я и Люда. Она наготовила салатов, запекала утку и даже испекла торт. Сама. Все было очень вкусным. Я доделывал последние отчеты допоздна и приехал уже к накрытому столу.
– Опять приехал на все готовенькое, – не упустила возможности подколоть меня Люда. Но в ее больших голубых глазах совсем не осталось злобы.
… А уже в феврале маме заменили хрусталик, и она снова вязала салфетки, одаривая ими меня и Люду. Я стал наведываться к маме гораздо чаще, а соседка присматривала за ней и помогала по хозяйству. Она по-прежнему подкалывала меня, но я не обижался. Она была добрая и хозяйственная, надежная и спокойная. А еще – очень красивая. Я заметил это не сразу.
В начале весны я развелся с Милой. Она не препятствовала, выглядела в загсе веселой и живой – наверное, уже нашла мне замену. А восьмого марта я поехал к маме с двумя букетами цветов. Один из них предназначался Люде.
Мама была счастлива, наблюдая, как стремительно развивается наш роман. Люда ей нравилась. Очень. Она не давала маме расслабляться и вовремя напоминала о приеме лекарств и визитах к врачу, наводила порядок и баловала вкусным. А еще ей очень нравились вязаные крючком салфетки. Мама, кажется, даже помолодела и окрепла.
Мы с Людой расписались 27 декабря, ровно через год после нашего эпического знакомства, и мама была на нашей свадьбе в своем самом нарядном платье. Мы стали жить в Людиной квартире – за стенкой у мамы. Мою квартиру я сдал в аренду. А уже осенью у нас родился сын Славик. Поздний ребенок – по меркам общества и врачей. Но рядом с близкими и любимыми людьми я чувствовал себя гораздо моложе, чем когда-либо в последние годы.