В нашей семье считалось, что я добрая. Это слово у Андрея было ласковое только на словах. На деле «добрая Витка» означало: за неё не надо заступаться, ей не надо ничего объяснять, и квитанция за квартиру у неё всегда приходит на имя Емельянов Андрей Игоревич, потому что Андрюша старший. Старшим он был и есть, на четыре года, и эту разницу мне напоминали с двух лет.
В пятьдесят три я владелица языковой школы «Слог» на Семинарской. Девятнадцатый год в одном помещении, четыре группы детского английского по уровням Cambridge YLE, две взрослые группы Outcomes, корпоративные курсы для трёх рязанских заводов. Пять штатных преподавателей, бухгалтер на четверть ставки, помощница на ресепшен. Замуж так и не вышла. Племянников было сначала двое, потом четверо, потом семеро, и каждый второй ноябрь меня просили купить им зимние ботинки. Я покупала.
Квартиру на Татарской двадцать два мать оформила нам с Андреем при жизни. Мне дарственную в две тысячи четырнадцатом, ровно половину, тридцать два целых четыре десятых квадрата от общих шестидесяти четырёх и восьми. Отец свою половину переписал на Андрея в шестнадцатом. Родители живы, четыре года живут в доме ветеранов труда в Касимове, на полном пансионе, маме семьдесят восемь, отцу тоже. Звонят по воскресеньям, всегда спрашивают, кушала ли я.
В трёшке официально прописаны восемь человек. Я. Андрей. Снежана, его вторая жена, сорок два года. Её мать Эмма Петровна. Двое сыновей Снежаны от первого брака. Её брат Анатолий Тимофеевич с супругой Раисой. На самом деле живут там пятеро Снежаниных. Я не живу там с две тысячи десятого. У меня своя однушка в доме на Высоковольтной, я её купила в кредит и закрыла четыре года назад. Но квитанция приходит из «Жилкомсервиса-7» на Андрея, а оплачивает её последние шесть лет почему-то Виктория Игоревна Емельянова, потому что Андрюша «опять зашился».
Я знала о квартире каждую цифру. На Татарской был старый счётчик электроэнергии, дверь дребезжала в верхней петле, газовая колонка прошла поверку в марте прошлого года, в коридоре течёт батарея на стояке, который УК уже год обещает заменить. Я знала, что Снежана прописала своих сыновей в две тысячи двадцать первом без моего письменного согласия, через какую-то знакомую в паспортном столе. Я знала, что её брата с женой Андрей вписал летом в двадцать четвёртом, тоже мимо меня. Тогда я промолчала. Потом тоже молчала. И в семье я по-прежнему добрая.
Свадьбу Лиды, двадцатипятилетней дочери Андрея от первой жены, гуляли в ресторане «Старый берег» в Солотче, под Рязанью. Конец сентября, золотая лещина, окна на Старицу. Восемьдесят человек, тамада с микрофоном, говорят тосты по очереди. Тамада дал слово отцу невесты. Андрей встал. На нём пиджак, который я ему привезла из Москвы два года назад, на пятидесятипятилетие. Снежана сидела по правую руку, в платье цвета терракоты, на запястье у неё были мои часы. Она их купила «у Витки в долг» в двадцать втором, долг до сих пор где-то висит.
– Друзья, родные, дорогая моя Лидочка, – начал Андрей. – Сегодня у нас в семье большая радость. Лидочка моя выходит замуж. Я хочу сказать сватам. Мы – семья крепкая. У нас тут все свои. У нас даже квартирный вопрос решён. У меня тут младшая сестра, Витка. Она у нас бизнес-леди, у неё школа, она у нас одна на Высоковольтной, в своих хоромах. А мы – знаете, в трёшке на Татарской, семеро живём. Так вот, к зиме мы Снежкиных Кирилла и Антошку тоже пропишем, к Лидочке поближе. У нас как раз место есть. Витка-то там одна числится, не помешает. Сват, нальём за нашу семейную крепость.
Я не заплакала. Я допила вино. Тамада сказал «горько». Все встали. Андрей с Лидой целовались. Снежана повернула ко мне голову, посмотрела на меня поверх бокала, чуть приподняла одну бровь и сказала тихо, для своих:
– Виктория, а ты не бойся. Тебе там никто мешать не будет. Кирилл и Антошка вообще днём в колледже. Ну, переночуют у тебя в комнате, если что. У них же там вещи уже.
– Они там и так уже три года.
– Ну да. Так чего тебе писать-то? Спать на одной кровати с тобой никто не будет, не переживай.
Эмма Петровна по другую сторону стола засмеялась в салфетку. Андрей дослушал тост от сватов и сел, налил себе рябиновки. А на меня не посмотрел ни разу…
В понедельник в восемь утра я была в Жилищной коллегии на Свободы.
Эльза Львовна Бельская, моя одногруппница по педагогическому, ныне юрист по жилищным спорам, разглядывала выписку из ЕГРН ровно три минуты. У меня там одна вторая в общей долевой. У Андрея одна вторая. Регистрация лиц в квартиру, находящуюся в общей долевой собственности, без письменного согласия второго собственника запрещена, статья тридцать первая часть первая закона пять тысяч двести сорок второго – единица и пункт шестнадцатый Правил регистрации, постановление семьсот тринадцать. Снежанины сыновья и её брат с женой прописаны без моего согласия. Это раз. Содержание имущества несётся соразмерно доле, статья двести сорок девять Гражданского кодекса. Раздел лицевого счёта по соглашению сособственников или, при несогласии, через суд, статья сто пятьдесят пять часть четвёртая Жилищного кодекса. Это два. Нотариальный отказ от согласия на любые регистрационные действия в отношении моей доли – одностороннее заявление, статья двести сорок седьмая первая Гражданского. Это три.
– Эльза, я хочу спокойно.
– Спокойно бывает по-разному, Витя. Тихо – не значит беззубо.
К полудню понедельника у нотариуса Елизаветы Петровны Уховой на проспекте Первомайском было заверено моё одностороннее заявление об отказе в согласии на регистрацию по адресу Татарская двадцать два любых лиц, кроме собственников по выписке ЕГРН. Копия – в УВМ МВД по Рязанской области, копия в Жилкомсервис-7. К двум я была в УК. Кабинет начальника отдела расчётов, женщина по имени Татьяна Юрьевна, посмотрела мой паспорт, выписку, копию заверенного отказа. У неё в столе лежала папка с делом по Татарской двадцать два, ей не первый раз приходили туда такие гости. Я заполнила заявление о разделе лицевого счёта по фактическим долям в праве собственности, статья двести сорок девять Гражданского кодекса и статья сто пятьдесят пять Жилищного. У меня одна вторая. У Андрея одна вторая. Снежанины родственники зарегистрированы у Андрея, его половина – его расход.
– Виктория Игоревна, мы пришлём вашему брату уведомление. У него тридцать рабочих дней на ответ. Если письменное соглашение – оформим в течение пяти. Если возражение – вы идёте в Советский районный суд за определением порядка.
– Я готова к обоим вариантам.
Я закрыла блокнот и вышла…
Брат не позвонил три недели. На двадцать второй день позвонила Снежана.
– Витка, ты совсем что ли. Восемь тысяч в месяц нам платить за квартиру. У нас и так двое в колледже.
– Снежана, ваши сыновья прописаны у Андрея. Ваша мать прописана у Андрея. Ваш брат с женой прописаны у Андрея. Поговори с Андреем.
– Витка, ты же родная сестра. Так нельзя.
– Можно. Статья двести сорок девятая.
Я положила трубку. Через час позвонил Андрей. Он орал. Я слушала. У него получалось не очень громко, потому что он орал из коридора их трёшки, чтобы Снежана и Эмма Петровна не слышали. Я разобрала про «деревенщину», про «бизнес-леди», про «тебя в четыре часа на руках по двору носил». Я подождала, пока он выдохнется…
– Андрюша, у меня вечером группа Outcomes. Поговорим в субботу. У Эльзы Львовны на Свободы, в одиннадцать.
– Какая ещё Эльза.
– Та самая. Из педагогического. Помнишь, ты у неё списывал латынь.
В субботу он пришёл. Сел напротив. Постарел, кожа сухая, костюм с того же пятидесятипятилетия. Эльза Львовна сидела сбоку, перед ней лежала уже подготовленная сетка вариантов. Андрей хотел кричать. Эльза Львовна тихо положила перед ним лист с расчётом ЖКУ за последние тридцать шесть месяцев. Восемь триста в среднем. Я платила пятьдесят восемь процентов от суммы. По Кодексу должна – двадцать пять. Переплата за три года – двести девяносто тысяч четыреста.
– Это к взысканию, Андрюша, если что. Я не подаю. Пока.
Он смотрел на расчёт долго. Потом сказал:
– Сколько ты хочешь.
– Я хочу выкуп моей доли. По рыночной. Эльза Львовна сделала отчёт независимого оценщика, три миллиона шестьсот. Срок – четыре месяца с сегодня. До конца января. Деньги на мой счёт в Сбере. Я выписываюсь из квартиры сразу же. Ты делаешь со своей половиной что хочешь. Я больше не плачу ни копейки за чужих людей. Снежана к телефону больше не подходит.
– У меня нет трёх шестисот.
– Возьми кредит. Продай гараж. Ипотеку. Договорись с Анатолием Тимофеевичем. Это уже твоя задача. Не моя.
– Витка, мы же родные.
– Родные, Андрюша. Но я не подала иск к тебе на двести девяносто. И не пошла к Лиде на свадебных фото расставлять акценты. И предлагаю выкуп, а не принудительный раздел в суде. Это и есть «родные». Просто без места для восьмерых за мой счёт.
К концу января Андрей внёс на мой счёт три миллиона шестьсот тысяч одной строкой. Кредит на полтора, остальное – заём у свата с свадьбы Лиды, того самого, за чью «семейную крепость» он поднимал тост. Я подписала договор купли-продажи доли у нотариуса Уховой, сдала свой ключ, забрала из ящика в коридоре одну вещь – ламинированную табличку с тарифами моей школы, которую мама когда-то повесила на холодильник в две тысячи восьмом, когда я только открывала «Слог». На ней были уровни от A1 до C1 и цены, по которым я давно уже не работаю.
Три миллиона шестьсот пошли на покупку небольшого помещения на Высоковольтной, в моём же доме, на первом этаже, бывший хозтоварный. Тридцать восемь квадратов. Под расширение школы. Аудитория детского английского, своя, отдельная, с разрисованной мной самой стеной в виде лондонского омнибуса. На стене я повесила новую ламинированную табличку. На ней те же уровни от A1 до C1, новые цены и одна строка снизу: «Курсы для взрослых 50+. Среды и пятницы».
С Андреем мы разговариваем три-четыре раза в год. По телефону. Поздравляю с днём рождения. Открытки племянникам отправляю по почте, в конвертах с маркой, по триста рублей в каждой. Снежана мне не звонит. Эмма Петровна, говорят, переехала к старшей дочери в Скопин. Кирилл и Антошка окончили колледж и работают, один в шиномонтаже, второй в кафе. Прописывать их Андрей теперь может хоть всех на свете – он единственный собственник. И платить за всех – тоже он… Это, как говорится, теперь его арифметика. Не моя.
В прошлую субботу ко мне в новую аудиторию пришла группа взрослых на пробный урок. Семь человек, средний возраст пятьдесят пять. Среди них – моя соседка по подъезду Полина Сергеевна, которой я двадцать лет киваю в лифте. Она сняла очки, посмотрела на омнибус на стене, на табличку с уровнями, на меня.
– Витя, у тебя тут так светло. И место есть.
– Есть. Как раз для вас.