Я никогда не зачитывалась Чеховым. Его имя в школе вызывало вежливое кивание, а на полках с классикой я всегда проходила мимо. Всегда казалось что Чехов-это нечто обязательное, пыльное, его фамилия отдавала уроками литературы в школе, где все за тебя уже объяснили. Но в преддверии отпуска, когда привычные книги уже не хотелось открывать второй раз, решила: попробую. Хотелось чего-то лёгкого, летнего, с запахом липы, тихими разговорами на верандах и той самой «чеховской атмосферой», за которую все хвалят.
Начала с «Дома с мезонином». И попала точно в цель. Пейзажи, недосказанность, воздух, который можно пить. Отдых для ума. Я уже представляла, как буду читать остальное на балконе, под пледом, с чашкой кофе. Чехов оказался именно таким, каким его рисуют в открытках.
А потом взялась за «Мужиков». И будто провалилась.
Адаптация написана не для того, чтобы осовременить произведение. Текст до сих пор живой и узнаваемый. Да, изменилось время, но никуда не исчезла усталость, бедность , безысходность и привычка жить ''как-нибудь''
Часть I. Возвращение
Алексей Чекмарёв служил бариста в сетевой кофейне на Павелецкой. Девять лет варил латте на кокосовом для офисных менеджеров и студентов, снимавших крошечные студии в Бирюлёве. Работа была не проклятая — чаевые капали, смена двенадцать часов, но он привык. Жена Ольга работала там же, на кассе. Снимали комнату в Орехово-Борисове, семь метров, с ребёнком. Дочка Саша ходила в третий класс.
Всё рухнуло в феврале. Сначала онемели пальцы на левой ноге. Потом правая. Через месяц он уже не мог стоять у кофемашины — ноги отказывали. Врачи в поликлинике говорили разное: то ли грыжа позвоночная, то ли рассеянный склероз, то ли «нервное, батенька, нервное». Обследование по ОМС — очередь на МРТ на июнь. Платная клиника взяла шестьдесят тысяч — половину их накоплений — и выдала заключение: стеноз спинномозгового канала, нужна операция, квота, ждать. Тем временем с работы его попросили: «Сам понимаешь, Алёш, нам стоячий нужен, а ты у нас, извини, сидячий получился».
Ольга ещё держалась месяц. Потом хозяин комнаты поднял плату, и стало ясно: Москва их выживает. И тогда Алексей сказал: поедем в Жуково, к моим. Дом там свой, воздух, огород. Перезимуем.
Ольга не спорила. Она никогда не спорила.
Часть II. Жуково
Деревня Жуково встретила их тишиной. Не той благостной тишиной, о которой пишут в дачных блогах, — а глухой, стоячей, как вода в болоте. Из ста двадцати дворов жилыми оставалось тридцать. Остальные — заколоченные окна, провалившиеся крыши, крапива в человеческий рост.
Дом Чекмарёвых стоял на краю, у оврага. Алексей помнил его с детства просторным и светлым: мать мыла полы с дресвой, на окнах висели накрахмаленные занавески. Теперь он облез, покосился, в сенях пахло плесенью и кошками. На крыше вместо шифера — рубероид, придавленный кирпичами.
В доме жили: мать, Раиса Петровна, — шестьдесят восемь лет, ноги больные, но ещё копается в огороде; отец, Иван Степанович, — семьдесят два, молчаливый, сидит целыми днями у телевизора; брат Кирилл — младший, сорока лет, грузчик на пилораме, когда не в запое; жена его, Марина, — тихая, забитая женщина с вечным синяком под глазом; и двое их детей — шести и четырёх лет, сопливые, в плохо стираной одежде.
Когда Ольга с Сашей вошли в дом, Раиса Петровна всплеснула руками: «Ой, невестка, а чёй-то ты такая худая? В Москве-то, поди, не кормят?» — и тут же отправила Сашу в огород сторожить капусту от соседских гусей.
Алексей сидел на лавке, вытянув больные ноги, и смотрел на облупленные обои. Где-то в углу скреблась мышь. Мать рассказывала новости: тётка Нюра померла в декабре, «Скорая» ехала два часа, не довезли; дядя Коля спился и замёрз у магазина; у Федькиных дом сгорел — проводка старая, а новую тянуть некому и не на что. Поликлинику закрыли ещё в позапрошлом году, фельдшерица уехала в райцентр — там хоть зарплату платят, а здесь задерживали по четыре месяца. Автолавка теперь приезжает раз в неделю, по средам. Цены бешеные. Хлеб свой печём.
Под вечер вернулся Кирилл с пилорамы. Был он трезвый, но хмурый, глаза красные, руки тряслись. Увидев брата, кивнул коротко. Потом, не глядя, бросил жене: «Жрать давай». Марина метнулась к плите. Кирилл сел за стол и вдруг, без перехода, сказал Алексею: «Слышь, братан, а чё ты там в своей Москве накопил? Ты ж там десять лет крутился. Должны быть бабки». Алексей молчал. Ольга опустила глаза.
Ночью, когда все легли, Кирилл запил. Достал из-под матраса бутылку палёной водки в пластиковой полторашке, выпил на кухне, и через час дом наполнился криком. Он бил Марину. Дети проснулись и плакали. Саша, прижавшись к Ольге, шептала: «Мама, поехали обратно, пожалуйста». Но ехать было не на что и некуда.
Часть III. Лето
Лето в деревне — это не «благоуханье трав и щебетанье птиц». Лето в Жукове — это огород, который надо полоть в сорокоградусную жару; это комары, от которых нет москитных сеток, потому что москитные сетки — это деньги; это самогон, который гонят в соседнем дворе, и запах его тянется по всей улице, смешиваясь с дымом от горящих покрышек — мужики жгли провода, добывая медь на металлолом.
Алексей сажал картошку, сидя на перевёрнутом ведре и волоча за собой больные ноги. Ольга помогала свекрови на огороде. Саша целыми днями играла с двоюродной сестрой Мотей — они строили шалаши в крапиве, ловили ящериц, а однажды Саша спросила: «Моть, а ты в школу пойдёшь?» Мотя — грязная, с цыпками на руках — ответила: «Не, меня не возят. Школа в Дубровке, это восемь километров. Автобуса нет. Папка сказал: дураков нету, чтоб ребёнка за восемь вёрст киселя хлебать».
Школу в Дубровке действительно закрыли год назад. Детей должны были возить в райцентр на школьном автобусе, но автобус сломался, и починить его было не на что. Родители махнули рукой. Так в Жукове и окрестных деревнях росло поколение, которое уже в семь лет знало цену бутылке, но не умело читать по слогам.
Раз в месяц в Жуково приезжал соцработник — молодой парень в дешёвом костюме, который обходил неблагополучные семьи, заполнял бумаги и предлагал «заключить соцконтракт». Кирилл однажды попытался: ему выдали тридцать тысяч на развитие подсобного хозяйства. Он купил двух поросят. Через месяц поросята сдохли — кормить их было нечем, комбикорм стоил дорого. Остаток денег Кирилл пропил. Соцработник больше не приезжал.
Часть IV. Разговоры
По вечерам, когда спадала жара, мужики собирались у магазина — единственного на всю округу, который держал Ашот, армянин из райцентра. Брали в долг дешёвое пиво, сидели на перевёрнутых ящиках, курили. Алексей иногда выползал к ним — не потому, что хотелось, а потому что в доме было ещё тошнее.
Говорили о Москве — враждебно и завистливо.
— Они там, в Москве, вообще не люди. У них там зарплаты по стольнику, а они всё ноют. У нас тут просто тихо вымирают, и всё.
— У них там ипотека, — сказал Алексей. — Они тоже не жируют.
— Сравнил! У тебя ипотека есть? И у меня нет. А у них есть — значит, уже богатые. Банк просто так ипотеку не даст.
Спорить было бессмысленно. Алексей замолчал.
Часть V. Осень
Осенью стало хуже. Деньги кончились совсем. Ольга продала свои золотые серёжки — единственную ценную вещь, оставшуюся от прежней жизни, — местной перекупщице за две тысячи рублей. Купили муки, масла, сахара.
Мать ходила мрачная. Отец всё так же сидел у телевизора. Кирилл пил уже не просыхая. Однажды, когда он в очередной раз избил Марину, Ольга бросилась защищать её. Кирилл толкнул Ольгу — она ударилась плечом о косяк. Алексей, лёжа на кровати, крикнул: «Кирюх, ты что творишь?!» Но встать не мог — ноги не держали.
На следующий день Кирилл извинялся, плакал пьяными слезами: «Братан, прости, бес попутал. Я ж не хотел. Я ж люблю вас. Просто жизнь такая… собачья».
Алексей смотрел на него — опухшего, грязного, жалкого — и думал о том, что этот человек когда-то был мальчишкой, который бегал с ним на речку ловить пескарей. Где та точка, в которой мальчик превратился в это? Может, когда закрыли училище в Дубровке, где Кирилл учился на столяра? Может, когда он поехал на вахту в Москву, но его кинули с деньгами, и он вернулся ни с чем? Может, когда родился второй ребёнок, а денег стало ещё меньше? А может, когда он впервые напился с тоски и понял, что водка — единственное доступное обезболивающее в этой жизни?
В октябре Алексею стало совсем плохо. Вызвали «Скорую» — ехала три часа. Приехала фельдшерица — усталая женщина с серым лицом. Осмотрела, сказала: «В районную надо, на госпитализацию. Но мест нет. Ждите. Обезболивающее могу уколоть. Бесплатно только анальгин. Кеторол — платно». Ольга заплатила. Деньги были последние.
Часть VI. Зима
Зимой Алексей умер. Тихо, ночью. Просто перестал дышать. Ольга проснулась от холода — печь погасла — и увидела, что муж лежит с открытыми глазами и не двигается.
Похоронили на сельском кладбище, за оврагом. Гроб сколотили из старых досок. На поминках выпили — даже те, кто при жизни едва знал Алексея. Пришёл глава сельсовета — молодой назначенец, говорил что-то о «тяжёлой утрате» и «государственной поддержке». Ольга слушала и не слышала.
После похорон потянулись дни — одинаковые, серые, как февральский снег. Ольга поняла, что оставаться здесь нельзя: она чужая, она лишний рот, Саша чахнет. И однажды утром, собрав две сумки, она взяла дочь за руку и вышла на трассу.
— Куда мы, мам?
— В Москву. Попробуем снова. Может, возьмут меня обратно в кофейню. Или куда-нибудь ещё.
— А где мы будем жить?
— Не знаю, Саш. Что-нибудь придумаем.
Они шли по обочине, мимо заметённых полей, мимо покосившихся изб с заколоченными окнами, мимо автобусной остановки, на которой уже год не появлялся автобус. Ольга оглянулась на деревню — серую, съёжившуюся, как старуха в рваном платке, — и почувствовала странное облегчение, смешанное со стыдом.
Эпилог. Призма
Чехов писал своих «Мужиков» в 1897 году. Сто тридцать лет — пропасть, цивилизационный разрыв, другая эпоха. Но сквозь призму его рассказа сегодняшняя Россия видна с пугающей отчётливостью.
Мужик тогдашний и мужик сегодняшний — один и тот же человек, только одежда другая. Вместо лаптей — кроссовки с рынка. Вместо кабака — рюмочная «У Ашота». Вместо паспортной системы, привязывавшей крестьянина к земле, — отсутствие денег на билет и отсутствие работы в месте назначения. Вместо розог — равнодушие системы.
Что изменилось? Появились смартфоны. В них — TikTok и «ВКонтакте», бесконечные видео о том, как живут «настоящие люди»: Дубай, блогеры с «Гелендвагенами», московские квартиры с панорамными окнами. Раньше мужик не знал, как живёт барин, и потому не завидовал. Теперь он видит это каждый день с экрана — но по-прежнему не может коснуться. Эта новая, цифровая розга, возможно, страшнее прежней: она не ранит тело, она разъедает душу.
Социальный лифт, о котором так много говорят, в деревне Жуково — это бетонная плита. Алексей Чекмарёв пытался подняться в Москве, но Москва проглотила и выплюнула его. Кирилл и не пытался. Их мать считает копейки и молится, чтобы не заболеть: лекарства дорогие.
И вот что самое горькое. Чехов, описывая своих мужиков, всё же находил в них человеческое: «Всё же они люди, они страдают и плачут, как люди».
Но может быть, мы ошибаемся. Может быть, Саша, уходя с матерью по заметённой трассе в Москву, всё-таки выберется. Может быть, получит образование — если хватит баллов ЕГЭ и если мать найдёт деньги на репетитора. Может быть, поступит в вуз, возьмёт образовательный кредит, снимет квартиру в спальном районе и будет каждое утро стоять у кофемашины — уже с другой стороны стойки. Может быть, она вырвется из круга.
А может быть, и нет.
Чехов заканчивает «Мужиков» сурово: «О, какая суровая, какая длинная зима!» Сегодня мы можем добавить: зима всё ещё длится. И конца ей не видно.