Мужа Алёны похоронили в субботу, на старом Богородском кладбище в Ногинске.
Алёна с дочкой Соней простояли службу, отпевание, погребение. Ей было тридцать четыре года, дочери семь. Сергей умер от рака поджелудочной железы — диагноз поставили в апреле, в августе его не стало. Болезнь была быстрой, без долгого мучения. Алёна успела с ним проститься. Это было важно.
На поминках в кафе у вокзала её тётя Лариса Тимофеевна, пятидесяти шести лет, родная сестра матери, сидела рядом и пила красное вино, не закусывая. На третьем стакане она сказала Алёне тихо, через стол:
— Алёнка. Пора. Мать просила не говорить, но мать твоя в этом не разбирается. Я расскажу.
— Что расскажешь?
— У нас в роду все женщины овдовели. По линии Кругловых. Это твоя прабабка. Я ходила к одной женщине в Орехово-Зуево, она объяснила. Дальше не могу молчать.
Алёна не ответила. На неё в этот момент смотреть не имело смысла — она была пустая. Тётя Лариса сказала: «Завтра поговорим.» И налила себе ещё.
На следующее утро Алёна с тётей сидели на кухне у тёти Ларисы в её квартире. Соня осталась у бабушки в Ногинске. Лариса Тимофеевна достала из шкафа толстую общую тетрадь — записи своей покойной матери, бабушки Алёны, Веры Андреевны, и положила перед собой.
— Считай со мной. Прабабка наша, Анна Круглова, овдовела в тысяча девятьсот тридцать первом. Муж её Тимофей умер в лагере в Кировской области, в Вятлаге. Я мать спрашивала, что с ним было. Она говорила всегда одно: «Раскулачили, помер на лесоповале.» Анна осталась с тремя детьми, поднимала их одна, замуж не вышла.
— Дальше. Бабушка моя — твоя прабабушка — Вера. Вышла замуж за деда твоего, Андрея, в сорок седьмом. Он умер в пятьдесят шестом, тридцать четыре года ему было. Производственная травма на заводе.
— Моя мать, твоя бабушка Тая, вышла за Григория, моего отца, в шестьдесят восьмом. Григорий умер в восемьдесят шестом. Сорок один год. Утонул в Клязьме, на рыбалке, без свидетелей. Мать одна была до своей смерти, замуж не пошла.
— Я. Вышла за Юрия. Юрий умер в две тысячи пятом. Тридцать восемь лет. Алкоголь, цирроз. Я больше не вышла замуж.
— Мать твоя, моя сестра Татьяна. Вышла за твоего отца, Виктора. Виктор умер в две тысячи десятом. Сорок два года, инфаркт. Татьяна больше не вышла, ты помнишь.
— Ты. Сергей. Тридцать пять лет. Поджелудочная.
Лариса Тимофеевна закрыла тетрадь.
— Алёна, я тебе говорю не для того, чтобы тебя напугать. Я говорю, потому что у тебя дочь. Семь лет ей. Если ничего не сделать, через пятнадцать-двадцать лет она выйдет замуж и через десять лет потеряет мужа. Это не выдумка. Это шесть случаев подряд, по женской линии, пять поколений. Я хочу, чтобы Соня это не повторяла.
Алёна молчала.
— Что ты предлагаешь?
— Поехать в Кировскую область. Найти, где похоронен прадед Тимофей. Заказать панихиду. Поклониться. Я думаю, дело в нём. Я была у одной женщины, она сказала: «У вашего рода кто-то умер без отпевания, без могилы, и кто-то его проклял.» Я сначала не поверила. А потом начала разбираться.
В сентябре они поехали — Алёна, Лариса Тимофеевна и Соня. Сначала в Ногинск, в архив, поднимать документы. Тётя Лариса до этого ходила одна в районный архив, нашла справку о реабилитации Тимофея Андреевича Круглова, тысяча восемьсот девяносто пятого года рождения. Реабилитирован в пятьдесят восьмом. Документы стали запрашивать в Государственном архиве Кировской области и в архиве УФСБ по Кировской области.
Ответы пришли через три недели. Тимофей Круглов был арестован тридцатого января тридцатого года по статье пятьдесят восемь — десять за антисоветскую агитацию. Раскулачили семью весной того же года, всё имущество — дом, лошадь, корова, две овцы, инвентарь — описали и забрали в колхоз. Анну с тремя детьми переселили из родной деревни в землянку на окраину. Тимофей был отправлен этапом в Вятлаг, погиб в декабре тридцать первого на лесоповале — упало дерево. Похоронен в общей яме у лагерного пункта Сорда, без отметки, без отпевания.
Но в деле было ещё одно — донос. По которому Тимофея арестовали. Донос написан соседом, Иваном Семёновичем Лопатиным, тысяча восемьсот восемьдесят шестого года рождения. Лопатин в доносе писал, что Круглов «зажиточный, эксплуатировал батрака, в разговорах хулил советскую власть и колхозный строй». Подпись — рукой Лопатина, подтверждена в отдельной справке.
Алёна с тётей читали справку у тёти на кухне. Лариса Тимофеевна нашла в своей тетради: Лопатин Иван Семёнович — её родной дед по отцу. Отец её, Григорий, был сыном Лопатина.
— Алёна. Это мой дед. Это мой родной дед написал донос на твоего прадеда.
Алёна не ответила сразу. Соня в соседней комнате смотрела мультики, что-то весёлое, было слышно музыку.
— Значит, Анна, когда узнала, кто донёс, прокляла его.
— Не Лопатина. Всех. По женской линии. Потому что её муж погиб, дети выросли без отца, а Лопатин жил до тысяча девятьсот пятьдесят пятого года, своей смертью умер, в своём доме. И его сын Григорий женился на её внучке. Они не знали, что они через колено родня. А она знала. Бабушка Вера знала. Поэтому моя мать вдовела. Поэтому я вдовела. Поэтому твоя мать вдовела. Поэтому ты.
Лариса Тимофеевна сидела с лицом, как из камня.
— Что делать?
— Не знаю. Я уже не знаю.
Алёна на следующий день пошла в Богоявленский собор Ногинска, попала к молодому священнику отцу Александру. Рассказала всё. Отец Александр выслушал её, не перебивая. Потом сказал, что в учении Церкви такого понятия как родовое проклятие нет, но обиду, которая лежала на роде непрощённой почти сто лет, отмолить можно. Только не магическими ритуалами, а правильно.
Он назначил так. Заказать поминальную панихиду по рабе Божьем Тимофею в день его смерти — третьего декабря. Подать сорокоуст за упокой во всех храмах, где можно — в Кировской области, в Кирове и в Лесном, ближайшем к лагерю. Самим съездить к месту захоронения — Сорде, посёлок Вятлаг — поставить крест на условном месте, поклониться. И обязательно — это особенно важно — найти потомков Лопатина, кто остался, и попросить у них прощения от себя за деда, и отдать им прощение от Кругловых. Это надо сделать живым словом, через живых людей. Не через бумагу.
Алёна с тётей Ларисой выполнили всё. В Сорду съездили в декабре, в холод, нашли место бывшего лагпункта — там сейчас вырубленный лес и поросшая дорога, поставили деревянный крест с табличкой «Круглов Тимофей Андреевич, 1895–1931. Прости и упокой.» Сорокоуст подали в трёх храмах. Панихиду заказали.
Потомков Лопатина искала Лариса Тимофеевна. У Ивана Семёновича было двое сыновей: старший Григорий, отец Ларисы и Татьяны, и младший Николай. Линия Григория — это сама Лариса, Татьяна и Алёна. Линия Николая жила в Орехово-Зуеве и в Электростали. Лариса нашла внука Ивана Семёновича по второй линии — Петра Николаевича Лопатина, своего двоюродного брата, семидесяти одного года, в Электростали. Поехала к нему домой одна, без Алёны.
Сидела у него на кухне, рассказала всё, что узнала из архива. Пётр Николаевич молчал, потом достал из шкафа фотографию своего деда — Ивана Семёновича — и долго на неё смотрел. Сказал тихо: «Я слышал краем уха в детстве, что у деда что-то было нехорошее с соседом, но никогда никто прямо не говорил. Так что — я прошу прощения, Лара. За деда. Я ничего не могу изменить, но прошу. От него.» Лариса сказала: «Мы тебя прощаем. Я и Алёна. И за всех женщин, кого это коснулось.» Они посидели молча. На прощанье он отдал ей старую фотографию своей бабки, жены Ивана Семёновича, — сказал, чтоб она положила её к фотографии Анны Кругловой. «Пусть рядом постоят. Они при жизни не разговаривали, может, теперь.»
Алёна положила фотографии вместе, в один альбом, на одну страницу.
Это было в декабре две тысячи двадцать четвёртого.
Соне девять лет. Алёне не легче от потери мужа — это другое горе, оно остаётся. Но во сне Сергей перестал к ней приходить — раньше приходил часто, всё хотел что-то сказать и не мог. После панихиды в декабре перестал.
Лариса Тимофеевна третьего декабря каждого года, в день смерти прадеда, ставит свечу за упокой Тимофея. Просит за всех. Алёна научилась делать то же самое, и Соню, когда станет постарше, научит.
Замуж Алёна в обозримом будущем не собирается. Если когда-нибудь соберётся, посоветуется с отцом Александром заранее. Соне она про эту историю расскажет тогда, когда дочери будет лет шестнадцать, не раньше. Расскажет полностью — и про прадеда, и про Лопатина, и про панихиду в Сорде. Чтобы Соня знала своё, что было до неё. Чтобы передавала дальше. Чтобы помнила.
