Нина Павловна открыла дверь — шла за солью. Соседка Галина стояла на площадке с пакетом в руках и улыбалась той особенной улыбкой, которой улыбаются люди, знающие что-то такое.
— Ну как, освоилась невестка-то? — спросила Галина. — Молодая совсем, я видела фото у Димы в телефоне, когда он помогал мне сумки нести. Симпатичная.
Нина Павловна не ответила.
Галина что-то ещё говорила — про свадьбы, про молодых, про то, что сейчас расписываются тихо, без торжеств. Нина кивала. Автоматически. Губы двигались в нужных местах. Галина ушла вниз по лестнице, каблуки застучали, стихли.
Дверь осталась открытой.
Нина стояла на пороге и смотрела на площадку, где уже никого не было. Сквозняк из подъезда тронул её халат. Она не пошевелилась.
Потом закрыла дверь. Медленно, двумя руками, как будто за ней стоял кто-то тяжёлый.
Соль так и не взяла.
Дима звонил по воскресеньям, около десяти. Всегда около десяти, иногда на несколько минут позже. Голос ровный, короткий, предсказуемый. Как расписание автобуса, которое давно выучила наизусть.
— Всё нормально, мам.
— Работаю.
— Устал немного.
— У тебя как?
Она всегда отвечала. Рассказывала про давление, про соседей, про то, что картошка снова подорожала. Он слушал — или делал вид, что слушал. Она не проверяла. Не хотела знать, в какой именно момент он перестаёт слушать.
На комоде в прихожей стояла фотография — его выпускной, одиннадцатый класс. Дима в белой рубашке, галстук чуть набок, смотрит не в камеру, а куда-то левее. Внизу, в углу, он написал ручкой: «Маме. Твой сын. Дима.» Буквы неровные, торопливые — писал второпях, перед тем как бежать к друзьям.
Она помнила, как забрала эту фотографию из его рук. Как он уже разворачивался уходить.
Последние полгода она прокручивала в памяти трижды. Первый раз — стоя у открытой двери после Галины. Второй — ночью, не засыпая. Третий — утром, пока грелась вода в кране.
Он приезжал трижды за эти полгода. В феврале — на час, сказал, что по делам в том районе. В апреле — на выходные, но в субботу уже торопился обратно, хотя обещал до воскресенья. В мае — привёз продукты, сложил в холодильник, выпил чай стоя.
В апреле от него пахло духами. Не его. Женскими, тяжёлыми, с чем-то цветочным.
Она поставила перед ним тарелку с супом и не спросила.
Он съел половину, сказал «вкусно», посмотрел в телефон.
Она не спросила.
Теперь понимала — почему не спросила. Потому что уже знала. Тело знало раньше головы. Но пока не спрашиваешь — можно делать вид, что всё по-прежнему.
Нина подошла к комоду. Взяла фотографию. Посмотрела на его лицо — молодое, немного сердитое, взгляд в сторону.
Положила лицом вниз.
Телефон она взяла через два часа. Не сразу набрала — сначала долго держала в руке, смотрела на его имя на экране. Дима. Просто Дима, без подписи, без сердечка, которые ставят некоторые. Просто имя.
Он ответил на втором гудке.
— Мам. Привет. Что-то случилось?
— Нет. Ничего не случилось. Просто так.
Пауза. Короткая, почти незаметная. Но она услышала.
— Ты как?
— Нормально. Давление вчера было, сейчас лучше.
— Надо таблетки пить.
— Пью.
Он что-то двигал на том конце — стул, или посуду, или закрывал дверь. Она слышала звуки чужого пространства. Звуки квартиры, в которой никогда не была.
— Дима.
— Да.
— Как ты живёшь?
Снова пауза. Длиннее.
— Нормально живу. Работы много.
— И всё?
— Мам, что ты имеешь в виду?
Она сжала телефон крепче. Переложила из правой руки в левую. Правой взялась за спинку стула.
— Ничего. Просто спрашиваю.
Разговор закончили через три минуты. Оба знали, что говорят не о том. Оба не трогали то, о чём нужно было говорить.
Она позвонила снова вечером. Не планировала — пальцы сами набрали.
Он ответил тише. Где-то рядом с ним были звуки — телевизор, или другой голос, далёкий, неразборчивый. Женский.
— Мам, я перезвоню?
— Нет. Не перезванивай.
Молчание.
— Меня сегодня Галина поздравила, — сказала Нина. Ровно. Без интонации. — С невесткой.
Тишина на той стороне стала другой. Плотной.
— Мам...
— Полгода, — сказала она. — Полгода прошло.
— Я хотел сказать. Просто не знал как.
— Не знал как.
Она повторила это не как вопрос. Просто проверяла, как это звучит вслух.
— Ты бы не приняла, — сказал он. — Ты бы начала... ты бы не приняла. Я знаю.
Нина не ответила сразу. Смотрела на стену перед собой — обои в мелкий цветочек, выцветшие, она давно собиралась переклеить.
— Откуда ты знаешь, — сказала она наконец. — Ты не спросил.
— Мам.
— Ты не спросил меня, — повторила она. — Ты уже решил за меня. Что я скажу. Что я сделаю. И женился тайком, как будто я... как будто я чужая.
— Не чужая ты.
— Да. Вижу.
Он молчал. Она слышала его дыхание — неровное, как у человека, который готовился к этому разговору, но всё равно не приготовился.
— Как её зовут, — спросила Нина.
— Катя.
— Катя.
Имя простое. Обычное. Ничего в нём не было — ни угрозы, ни чужести. Просто имя.
— Она хорошая, мам. Правда.
— Я не знаю, какая она, — сказала Нина. — Я не была на свадьбе. Я не видела её лица. Я не знала, что у моего сына есть жена.
Он не нашёл, что ответить.
— Скажи что-нибудь, мам.
Она посмотрела на комод. На фотографию, лежавшую лицом вниз.
Нажала отбой.
Не потому что было нечего сказать.
Потому что слов было слишком много, и ни одно из них не было правильным.
Она стояла в прихожей ещё несколько минут. Потом подошла к комоду. Взяла фотографию. Перевернула.
Дима смотрел куда-то левее камеры — туда, где стояли его друзья, где его уже ждали, где было что-то важнее этого момента.
Она прочитала надпись внизу.
«Маме. Твой сын. Дима.»
Раньше, когда читала это, всегда останавливалась на «твой сын».
Теперь видела только имя.
*Она поставила фотографию обратно. Ровно, как стояла. Пальцем поправила угол — чтобы не наискосок, чтобы ровно. Привычка выравнивать вещи, которые и так стоят прямо. Потом пошла на кухню, потому что надо было куда-то идти, и кухня была единственным местом, где всегда было понятно, что делать.*