Иногда я не уверена, было ли это со мной. Но если не со мной - то с кем тогда.
Я не знаю, сколько мне лет. Не в обычном смысле, нет, я знаю, как считают годы там, где их считают, и могла бы назвать число... просто оно ничего не значит? Время в моих краях не идет по прямой, а если и идет - то не туда, куда у всех.
Поэтому пусть будет так: я начну с того, что помню первым. А первым я помню сад...
У отца... или того, кого я тогда называла отцом - был большой сад вокруг дворца. Я не знаю, был ли это настоящий дворец, или мне сейчас кажется так, в детстве потолки всегда выше. Я помню желтые фонари, висящие между ветвями деревьев, помню, как вечером они зажигались сами собой. Никто не подходил, просто - темнело, и они светились, столь мягким и... уютным светом. Для меня тогда это был весь мир.
Цветы там были такие... каких я больше нигде не видела. Не потому что они были "особенные", а потому что настоящие. С тех пор я видела цветы во многих местах и в разные времена, но ни один из них не пах, как тот лиловый куст у южной террасы. Я не могу описать его запах, но помню, как однажды укусила лист - мне было, наверное, лет шесть. И меня долго ругали, не за лист, а за то, что листья бывают ядовитыми... если я когда-нибудь почувствую его снова, я заплачу...
Меня учили многим вещам: носить платье, не падая и не наступая на собственный подол. Здороваться по имени, слушать долго и говорить коротко, смотреть в точку между бровями, будто там есть специальное место, куда удобно складывать чужое внимание. Меня называли принцессой. Не знаю, было ли это правдой по сути, или это было просто слово, которое любили взрослые. Но никто не возражал, и я тоже не возражала.
У меня была и мать. Я долго пыталась удержать ее лицо, и от этих усилий оно стерлось еще быстрее... Сейчас от ее лица у меня осталось два глаза и одна улыбка. Этого мало, но это то, что я стараюсь сохранить...
Это было счастье, и тогда я об этом не знала. Так всегда бывает.
А потом цвет начал уходить.
Это нельзя было увидеть сразу. Сначала это было так, будто облака на небе чуть выцвели. Потом - лепестки лилового куста стали серее. А после я заметила, что мое платье больше не такого глубокого черного цвета, каким оно было. И не такого, как мне казалось, оно должно быть. Что-то стирало мир - не быстро, не страшно. Мягко. Как когда долго оставляешь вещь на солнце.
Никто не понимал, что происходит. У нас не было слова для этого. Мор - это когда люди умирают. А у нас никто не умирал... пока. Просто все становилось все меньше похожим на себя.
Я видела, как с матери стекает цвет ее платья. Это не выглядело как болезнь. Это выглядело как медленное забвение. Она стояла у окна, я смотрела ей в спину, и платье под моим взглядом из темно-синего становилось пепельным. Она не двигалась. Я думала тогда - она знает, что я смотрю, и не оборачивается, чтобы я не увидела ее лица. Сейчас я думаю, что она уже не могла повернуться...
Я не помню, в какой момент мне стало по-настоящему страшно. Память выбрала не показывать мне этого... я благодарна ей за это.
Отец и мать держались за руки и не моргали. Они еще существовали... но можно ли было назвать это жизнью?
Передо мной сидел старик. Я не помню его имени, и в этом я виновата сама - мне его называли. Он был при дворе с моего рождения, и я знала его лицо лучше, чем свое. У него на руке был перстень, у которого камень потускнел вместе со всем. У него еще работал один глаз, второй уже стал серым и перестал видеть цвета. И этим одним глазом он смотрел на меня и говорил.
На горе живет тот, кто может все исправить. Если кто-то и сможет - то он. Иди, дитя. Ты - последняя, у кого еще есть цвет.
Это не точные слова, и я не помню, что ответила. Возможно, ничего. Я была маленькая, могла промолчать. Но я помню, как развернулась к двери, как оглянулась, мне никто не запретил. Это и было разрешение, это и было прощание... у нас в семье не любили громких слов.
Я взяла мешок, в который положили мне какую-то еду и тонкий клинок - детский, тренировочный, с ним я только недавно училась. И я пошла.
Я не помню, сколько шла, правда, путь был долгим.
Помню свой первый костер, который я развела. Помню, как у меня плохо получалось разжечь его, и как потом получилось, как я обожгла большой палец. Я помню, что я не плакала - не из храбрости, а потому что плакать было... это другое. Вспоминая те моменты я теперь улыбаюсь...
Помню ручей, через который надо было перепрыгнуть... и я не допрыгнула, платье потом сохло на мне сутки. Я помню и волка. Это, наверное, плохое воспоминание, и я о нем говорить не буду. Скажу только, что он тоже был обесцвеченным, как все на пути...
Помню, как горы стали ближе. Сначала они были маленькие, как нарисованные. Потом - большие. А после - настолько большие, что я не видела их вершин. И я начала подниматься.
Это - отдельная история, и она не такая интересная, как может показаться. Подъем - это просто долго... долго и холодно. Сначала холодно ногам, потом всему. Сначала ты считаешь шаги, потом от этого только хуже и ты перестаешь, после скука вновь одолевает и счет начинается вновь, но... быстро ты заканчиваешь его окончательно. И когда ты совсем перестаешь считать - ты приходишь.
Я перевалилась через край и легла на снег. Над головой у меня было черное небо. На этом небе висела фиолетовая луна. Я никогда раньше не видела фиолетовой луны. Я не знала, что она бывает такой... я лежала и смотрела. Думала, что это конец, что вот оно - спасение.
Но это было не оно. Это было только начало.
Меня встретила женщина в белом кимоно с алой подкладкой. У нее была катана и невероятно спокойное лицо. Я не помню, говорила ли она со мной. Кажется, нет. Она просто вынула меч - медленно, как будто это была работа, которую она делала много раз, - и пошла на меня.
Я не была воином. Меня учили фехтовать совсем немного. У меня была магия - тоже немного, и не та, которой бьют. Моя магия была - как ловкость рук фокусника, только без рук. Я могла сделать, чтобы показалось.
Честно, тогда мне казалось, что я умру. Это было первое, о чем я тогда подумала, и в этой мысли не было паники - была только усталость. Я слишком долго шла, чтобы умирать в первую минуту. Я обиделась... как обижается ребенок.
И от этой обиды я начала считать.
Считать, как она ставит ногу. Считать, как она держит локоть. Считать, как у нее движется плечо до того, как пойдет меч. Я не могла ее победить. Но я могла ее посчитать.
Когда я отступила к самому краю обрыва - это было мое решение, не случайность, - она увидела ту маленькую девочку, которую видят все. Девочку, которая сейчас сдастся, потому что сзади у нее пропасть, а спереди - она. И она пошла на меня - спокойно, без злобы, как идут к делу, которое надо закончить.
И в тот момент, когда ее меч уже летел ко мне, я сделала единственное, что умела. Я сделала, чтобы ей показалось.
Ей показалось, что я стою на полшага дальше, чем стояла. Совсем чуть-чуть. Ее меч прошел сквозь меня - сквозь то, чего там не было, - и ее собственная сила потянула ее вперед. У края обрыва это оказалось фатальным.
Она не закричала. Она была храброй... я бы не смогла.
И вот я стояла одна на плато, у меня в руке был обломок клинка, и я не знала, что делать дальше.
И тогда вышел он.
Я не буду описывать его подробно... я... будто не могу. Помню только, что он был... высокий? И у него была черная маска с фиолетовыми метками, и под маской - я видела это даже сквозь маску - он улыбался.
Он подошел ко мне. Он не сказал ни слова, просто положил два пальца мне на лоб.
И я увидела свой дом. Я увидела, как цвет возвращается в листья. Я увидела, как мать поворачивается у окна, и у нее снова голубое платье. Я увидела, как отец моргает. Я увидела желтые фонари, зажигающиеся сами. Я увидела все, ради чего шла.
А потом он сказал лишь одно слово:
"Взамен."
И я не успела сказать "нет". Не потому, что не хотела сказать. А потому, что я тогда еще не знала, что иногда людям дают то, о чем они просили, и забирают у них все остальное. Это надо знать заранее. А я... не знала.
Дальше - обрывки.
Между деревьями за нашими спинами раскрылась круглая рамка. Она вращалась, и в ее центре загорался свет - фиолетовый с черным. Он начал осыпаться. Снег, фиолетовые искры, желтые крупинки. Его маска - она отделилась от его лица и поплыла ко мне по воздуху. Я не успела поднять руки.
Маска легла мне на лицо. Это было теплое прикосновение, как у материнской ладони, которой я уже год как не ощущала. Мой правый глаз вспыхнул желтым. Я не видела этого, но почувствовала - как будто внутри глаза зажгли маленькую свечу.
А потом меня потянуло в рамку. Я не сопротивлялась. Я уже не могла.
Маска у меня на лице начала крошиться. Желтые, фиолетовые и белые частицы разлетались вокруг моей головы и таяли в воздухе. Я увидела свою ладонь - она тоже начинала растворяться. Я смотрела на нее, как смотрят на что-то чужое, что вот-вот заберут.
Я очнулась, если это можно так назвать, в черной воде.
Не в воде, на самом деле. Это не вода. Это что-то похожее на воду, и я зову это водой, потому что других слов у меня нет... Она блестела звездами - над ней и в ней одновременно, потому что небо в ней отражалось так точно, что я не могла понять, где верх.
Я сидела в этой воде. Я была маленькой, в черном платье с белыми оборками, и у меня кружилась голова. Я хотела закрыть глаза, и я знала, что если я их закрою, то засну, и буду спать долго. Очень долго.
И где-то слева от меня, далеко-далеко, на самом краю того, что я могла увидеть, что-то или... кто-то стоял. Тонкая черная фигура. Она не двигалась. Она просто была там. Она не подошла ближе и не ушла дальше. Она смотрела.
Я не знала тогда, кто это. Я не знаю и сейчас - в каком-то смысле. Но я знала: я не одна.
И с этим знанием - я заснула. Надолго. Не на эту ночь - на много того, что называется ночами, и что у меня уже никак не называется.
Это все, что я помню о том, как я перестала быть тем, кем была раньше.
Когда я проснулась - я была уже другая. Тело мое было старше, а внутри - не знаю, я не думаю, что внутреннее у меня растет по правилам.
"Меня зовут Румия и я не сплю, я... смотрю."
