— Ответственность у него, ишь ты... У нас на заводе ответственность была. Если деталь запорол — прогрессивки лишили. А вы... вы пыль в глаза пускаете. Купи-продай. Ничего полезного не производите, только деньги из воздуха делаете. И вообще, ворюга ты, ясно?! И подачек мне твоих не надо, колбасы вот этой противной, на ворованные деньги купленной! Чего ты сюда таскаешься, племянничек? Пошел вон!
***
Павел Петрович смотрел вниз, во двор, где среди старых «Жигулей» и обшарпанных лавочек ярким пятном выделялся серебристый кроссовер. Машина была не из самых дорогих, но на фоне серого асфальта и облупившейся краски подъездов она выглядела вызывающе новой и чистой.
— Опять приперся, — проворчал Павел Петрович, отходя от окна. — Выставляет напоказ, гаденыш.
Он поправил засаленный воротник старой домашней кофты и прошел на кухню, где на плите свистел чайник. На столе уже стояла вазочка с самым дешевым печеньем и две щербатые кружки.
В дверь позвонили — три коротких, уверенных звонка. Павел Петрович не спешил. Он нарочито медленно выключил газ, выждал паузу и только потом пошаркал в прихожую.
На пороге стоял Андрей — его племянник. На нем была простая, но добротная куртка, в руках он держал тяжелый пакет из супермаркета.
— Здорово, дядь Паш! — Андрей улыбнулся, проходя внутрь. — Прости, что без звонка. Заскочил по пути с работы.
— С работы он заскочил, — буркнул дядя, закрывая замок. — Все работаешь? Всех денег мира не заработаешь, Андрюха. Хотя такие, как ты, меры не знают.
— Да какая там мера, дядь Паш. Объект сдаем, три дня на ногах. Вот, матери твоей любимой пастилы взял и колбасы хорошей.
Андрей прошел на кухню и начал выкладывать продукты на стол. Павел Петрович смотрел на палки дорогой колбасы и баночку красной икры с такой миной, будто ему подсунули что-то несвежее.
— Ты это убери, — он махнул рукой на деликатесы. — Я такое не ем. Отвык я от излишеств. Мы, люди простые, рабочие, на картошке да на капусте воспитаны.
— Так и я не на трюфелях рос, — спокойно ответил Андрей, присаживаясь на край табурета. — Помнишь, как мы у тебя на даче одни макароны ели, когда отец без работы сидел?
— Помню. Тогда все честно жили. Все в одной лодке были. А сейчас... Один в лодке, а другой на катере мимо пролетает, волной брызгает.
Павел Петрович налил кипяток в кружки. Запахло дешевым заварочным чаем.
— Ну, рассказывай, — дядя сел напротив. — Как там твой «бизнес»? Много в этом месяце народу обсчитал?
Андрей вздохнул. Этот разговор повторялся каждый раз, когда он приходил навестить дядю.
— Дядь Паш, ну зачем ты так? У меня бригада — пять человек. Все официально устроены. Мы ремонтами занимаемся, отопление монтируем. Пашем с восьми до восьми. Кто там кого обсчитывает?
— Знаем мы эти ваши «бригады», — Павел Петрович прищурился. — Где-нибудь трубу подешевле купил, заказчику в тридорога впарил, разницу в карман. Вот тебе и машина новая, и куртка заморская.
— Трубу я покупаю по оптовой цене, а ставлю по рыночной. Это называется коммерция. Я налоги плачу, за парней ответственность несу. Если кран сорвет — я из своего кармана платить буду.
— Ой, не смеши мои седины! — Павел Петрович громко прихлебнул чай. — Что полезного вы делаете? Да ничего!
— Как это ничего полезного? — Андрей начинал заводиться, хотя и обещал себе держать себя в руках. — Мы людям тепло в дома даем. В прошлом месяце в детском саду в Заречье полностью котельную переделали. Старая-то развалилась, дети мерзли.
— И сколько ты на этом садике «откатил»? — ехидно спросил дядя. — Признавайся, сколько заведующей в конверте занес, чтоб заказ тебе отдали?
Андрей резко поставил кружку на стол.
— Нисколько. Мы тендер выиграли. Потому что у нас цена была честная и сроки реальные.
— Тендер, мендер... Слова-то какие придумали, чтоб воровство прикрыть. Ты мне, Андрюха, сказки не рассказывай. Я жизнь прожил. Я знаю: честным трудом на такую тачку, как у тебя под окном стоит, не заработаешь. Хоть лопни.
— А как на нее заработать? — Андрей подался вперед. — Я пять лет без выходных работал. Первые два года вообще на старой «Газели» спал, потому что на гостиницы денег не было. Весь в мазуте, в пыли бетонной. Это, по-твоему, не честный труд?
— Мазута — она разная бывает, — Павел Петрович не сдавался. — Можно в мазуте быть, а в голове только одно — как бы кого объегорить. Ты посмотри на себя. Холеный стал. Руки, небось, кремом мажешь?
Андрей посмотрел на свои ладони. Грубые, с мозолями, с мелкими шрамами от болгарки.
— Видишь, какие холеные? — он протянул руки к лицу дяди. — Прямо из салона красоты.
Павел Петрович брезгливо отвернулся.
— Ну, руки... Руки можно и специально испачкать для виду. А нутро у тебя уже другое. Ты на нас, простых людей, как на мусор смотришь. Мол, сидит старик, ничего в жизни не добился, неудачник.
— Я никогда так не говорил и не думал! — воскликнул Андрей. — Это ты меня почему-то ненавидишь за то, что я не хочу в нищете жить.
— Я не ненавижу. Я правду говорю. Мне за брата моего обидно, за отца твоего. Он на заводе до последнего дня стоял, в цехе вредном. Копейки получал, зато совесть чиста была. В гробу, небось, переворачивается, глядя, как сын спекулянтом заделался.
— Отец бы мной гордился! — голос Андрея задрожал. — Он всегда говорил: «Учись, Андрюха, чтоб как я, спину не гнуть за палочки в ведомости». Он хотел, чтоб я человеком стал.
— Человеком — это не значит богачом, — отрезал дядя. — Человек — это когда у тебя за душой ничего лишнего, а люди тебя уважают. А тебя кто уважает? Такие же хапуги?
— Меня рабочие мои уважают. Потому что я им зарплату вовремя плачу, даже если мне самому на еду не остается. Потому что я с ними в траншее стою, если надо.
— Это ты сейчас так поешь. Пока молодой. А через пару лет совсем совесть потеряешь. Купишь себе дом за забором трехметровым и забудешь, как дядю родного зовут.
Павел Петрович встал, подошел к окну и снова посмотрел на машину.
— Вишь, стоит. Блестит. А люди идут мимо и плюнуть хотят. Потому что знают — наворовал.
— Да кто знает-то? Ты один и знаешь! — Андрей тоже встал. — Ты хоть понимаешь, что ты не меня сейчас унижаешь, а себя? Тебе больно признать, что кто-то смог, а ты нет. Что ты всю жизнь просидел на одном месте, жалуясь на правительство и соседей, и ничего не поменял.
Павел Петрович медленно повернулся. Его лицо стало пунцовым, глаза сузились.
— Ах ты... щенок! Ты мне морали читать вздумал? Да я в этом доме... я в этом районе каждую собаку знаю! Я честно жил! У меня грамоты есть!
— Грамоты — это хорошо, дядь Паш. Но грамотами детей не накормишь и крышу не починишь. Ты на меня злишься за то, что я не стал жертвой, как ты. Что я не сижу и не жду, когда мне государство милостыню подаст.
— Ты... ты... — Павел Петрович задохнулся от возмущения. — Убирайся. Забирай свои подачки и проваливай!
Он схватил пакет с продуктами и швырнул его в сторону Андрея. Пачка пастилы вылетела и упала на пол, колбаса покатилась под стол.
— Не нужны мне твои ворованные деликатесы! Подавись ими! И тачку свою убери со двора, не позорь честных людей!
Андрей смотрел на рассыпавшиеся продукты, и внутри у него что-то окончательно оборвалось. Та жалость, которую он испытывал к одинокому старику, та надежда на теплое семейное общение — все исчезло, сменившись холодной пустотой.
— Ладно, — тихо сказал он. — Я уйду.
Он наклонился, поднял пастилу и аккуратно положил ее на край стола.
— Только ты запомни, дядь Паш. Я ни одной копейки ни у кого не украл. И то, что я живу лучше тебя — это не грех. Это результат того, что я не боюсь работать и брать на себя ответственность. А ты... ты живи со своей «чистой совестью» и своей злобой. Только не удивляйся, что к тебе никто, кроме меня, не заходит.
— И ты не заходи! — крикнул Павел Петрович вслед племяннику. — Не дождешься!
Андрей вышел из квартиры, не оборачиваясь. На лестничной площадке пахло кошачьей мочой и жареным луком. Он спустился вниз, сел в свою машину и несколько минут просто сидел, положив голову на руль.
Его колотило. Он вспомнил, как в детстве дядя Паша казался ему великаном, как он учил его насаживать червя на крючок. Куда все это делось? Почему вместо мудрости к человеку пришла только желчь?
Андрей завел мотор. Серебристый кроссовер плавно тронулся с места, маневрируя между ямами. В зеркале заднего вида он увидел, как в окне на третьем этаже шевельнулась занавеска. Дядя провожал его взглядом.
Павел Петрович действительно стоял у окна. Он смотрел, как машина племянника выезжает из двора, и чувствовал странную смесь торжества и жуткого, ледяного одиночества.
— Уехал, — прошептал он. — Правду-то никто слушать не хочет. Всем бы только карманы набивать.
Он вернулся на кухню. На столе лежала пастила. Он хотел было выбросить ее в мусорное ведро, но рука не поднялась — жалко было переводить продукт. Он открыл пачку, отломил кусочек и положил в рот.
Пастила была мягкой, сладкой, с тонким ароматом ванили. Она была гораздо вкуснее того черствого печенья, к которому он привык.
— Нахимичили, небось, — пробормотал он, запивая сладость горьким чаем. — Сейчас везде химия. Ничего натурального не осталось. Ни продуктов, ни людей.
Он сидел в тишине, нарушаемой только тиканьем настенных часов. Перед глазами стояли руки Андрея — мозолистые, грязные, рабочие руки.
«Специально испачкал», — упрямо подумал Павел Петрович. — «Для постановки. Чтоб меня разжалобить».
Но где-то глубоко внутри, в самом темном уголке души, шевельнулось неприятное осознание: он солгал сам себе. Он прекрасно видел, что это настоящие трудовые мозоли. Но признать это — значило признать, что его собственная жизнь, прожитая с девизом «не высовывайся и будь как все», была ошибкой. А признавать такое в семьдесят лет было невыносимо.
***
Прошел час, другой. Стемнело. Павел Петрович не зажигал свет. Он сидел у окна и смотрел на пустые качели во дворе. Раньше здесь всегда было много детей, крики, смех. Теперь — тишина. Все по норам сидят, в свои компьютеры уткнулись. Или деньги считают.
Он вспомнил своего брата, отца Андрея. Тот действительно был простым работягой. Но Павел Петрович помнил и другое: как брат перед смертью, уже в больнице, сжимал его руку и шептал:
«Хоть бы Андрюха вырвался... Хоть бы у него жизнь другая была, Паш. Не такая, как у нас, от получки до получки».
— Вырвался, — вслух сказал Павел Петрович. — Только какой ценой?
Он встал, подошел к холодильнику и открыл его. Там на полке лежала та самая колбаса, которую Андрей принес. Она пахла так маняще, что у старика заурчало в животе.
Он достал нож, отрезал тонкий ломтик. Вкус был божественный. Настоящее мясо. Такое, какое давали только в спецзаказах тридцать лет назад.
— Ишь ты, — удивился он. — Икра, колбаса... Живут же люди.
Он съел еще один кусок, потом еще. И с каждым кусочком его злость, казалось, должна была утихать, но она только росла. Она трансформировалась из праведного гнева в жгучую, невыносимую зависть. Зависть к молодости, к силе, к возможностям, которых у него никогда не было.
«Почему он, а не я?» — эта мысль билась в голове, как пойманная птица. — «Я ведь тоже мог. Я ведь тоже соображал в технике. Мог бы кооператив открыть в девяностые... Но побоялся. Решил, что лучше сидеть тихо».
Павел Петрович закрыл холодильник и почти со злостью швырнул нож в раковину.
— Все равно ворье! — крикнул он в пустоту кухни. — Все равно нечестно!
Ему стало легче. Эта привычная мысль, как старое одеяло, укутала его, защищая от холодной правды. Мир снова стал понятным и простым: он — честный и бедный герой, а все остальные — подлецы и воры.
В это время Андрей заезжал во двор своего дома. Его дом был новым, с охраной и подземной парковкой. Но сегодня он не чувствовал радости от того, что у него есть свое жилье. Слова дяди сидели в нем, как занозы.
Он зашел в квартиру. Жена, светлая и уютная в домашнем халате, вышла встречать его.
— Опять от дяди Паши? — спросила она, заглядывая ему в глаза.
— От него.
— Снова ругались?
— Да как всегда, Свет. Я — вор, спекулянт, позорю память отца. Машина — наворованная, колбаса — взятка.
Светлана вздохнула и прислонилась к дверному косяку.
— Зачем ты к нему ходишь? Ты же каждый раз возвращаешься сам не свой.
— Он брат моего отца, — глухо ответил Андрей. — Других родственников у меня нет. Мне все кажется, что я смогу до него достучаться. Что он поймет...
— Не поймет, — мягко сказала жена. — Ему удобнее считать тебя плохим. Если ты хороший и успешный благодаря своему труду, значит, он — человек, который просто профукал свою жизнь. А он этого никогда не признает.
Андрей прошел в гостиную, сел на диван и закрыл глаза. Перед глазами стояла старая кухня дяди, щербатые кружки и эта жалкая вазочка с печеньем.
— Знаешь, что самое страшное? — спросил он. — Что он ведь действительно в это верит. Он искренне убежден, что мир так устроен — либо ты нищий и честный, либо богатый и гнилой. И среднего не дано.
— Многие так думают, — Светлана села рядом и взяла его за руку. — Это психология бедности. Когда проще обвинить весь мир, чем признать свою слабость.
— Но я ведь не богач! Я просто нормально живу. У меня ипотека, у меня кредиты на оборудование. Я обычный человек, который пашет!
— Для него ты — миллионер. Потому что у тебя есть то, чего нет у него. Уважение к самому себе.
Андрей долго молчал.
— Наверное, ты права. Больше не пойду. Хватит.
— Ты так говоришь каждый раз. А через месяц снова покупаешь продукты и едешь в ту панельку.
— В этот раз точно хватит. Он меня сегодня довел. Сказал, что отец в гробу переворачивается.
Светлана вздрогнула.
— Это уже слишком.
— Да. Слишком.
Они сидели в своей красивой, светлой квартире, но тень старой хрущевки, казалось, дотянулась и сюда. Андрей понимал, что эта невидимая стена между ним и его прошлым никогда не будет разрушена. Что для целого поколения людей, к которому принадлежал дядя, он навсегда останется «чужим», «выскочкой», «тем, кто нечестно добился».
А в хрущевке на окраине города Павел Петрович уже лежал в постели. Он смотрел в потолок, на котором отсвечивали фары проезжающих машин.
«Завтра пойду к Савельевичу», — думал он. — «Расскажу, как племянничек прилетал. Как пальцы веером гнул. Будем с ним обсуждать, куда страна катится. Савельевич-то понимает. Он тоже всю жизнь на почте отпахал, ни копейки лишней не взял».
Он почувствовал прилив бодрости. Завтрашний день обрел смысл. Он будет снова героем в глазах своего соседа, такого же обиженного на жизнь старика. Они вместе будут поливать грязью тех, кто моложе, успешнее и смелее. И в этом единении они оба найдут утешение.
— Нечестно все это, — пробормотал Павел Петрович, засыпая. — Ох, как нечестно...
***
Утром Андрей уехал на новый объект, где его ждала тяжелая работа и очередные проблемы, которые он привык решать сам. Павел Петрович провел остаток дней в своей квартире, общаясь лишь с такими же озлобленными соседями и окончательно перестав отвечать на звонки племянника.