Они заблудились на третий час грибной охоты.
Грибы в Шарьинском районе Костромской области в этом году пошли поздно, но густо — после холодного августа сошли подосиновики и белые. Михаил Петрович, шестидесяти двух лет, бывший прораб, ходил в эти леса с детства и знал их как свой огород. С ним был зять Артём, тридцати четырёх лет, муж дочери — горожанин, программист из Москвы, неделя на отпуск, в лесу новичок. И сосед Михаила Петровича по деревне Одоевское, Володя, сорок восемь, тракторист с местной агрофирмы. Втроём вышли из деревни ещё затемно, на двух «Нивах», добрались до старой лесовозной просеки в восемнадцати километрах к северо-востоку, оставили машины и пошли пешком.
Первые два часа собирали обычно. Артём радовался каждому подосиновику, как мальчик. Володя матерился добродушно — у него всегда была своя интонация ругани, не злая. Михаил Петрович шёл ровно, не торопясь, набирал кошёлку без жадности.
На третьем часу стало пасмурно. Солнце ушло, низкие облака закрыли всё небо ровной серой плёнкой. Михаил Петрович посмотрел на часы — четверть двенадцатого. Сказал: «Поворачиваем. До машины час с лишним, к двум будем дома.» Володя кивнул, Артём подтянулся.
Шли они теперь по тому же азимуту, по которому пришли — на юго-запад. Через двадцать минут Михаил Петрович остановился. Лес перед ними был не тот. Он помнил эту полосу — был чистый сосновый бор с ягельником под ногами. Сейчас вокруг стоял глухой ельник с буреломом, мхом по колено, чёрной водой между корнями. Михаил Петрович стоял минуту, посмотрел в одну сторону, в другую. Артём почувствовал, что что-то не так.
— Миш Петрович?
— Подожди.
Михаил Петрович достал из кармана компас — маленький, школьный, на резинке, с детства носил с собой в лес. Стрелка показывала на юг тот же ельник. Он повернулся — стрелка повернулась. Север был там, где Михаил Петрович по солнцу полагал восток. Володя, увидев, что Михаил Петрович достал компас, нахмурился.
— Чего?
— Не пойму. Прибор врёт или мы ушли не туда. Володь, телефон?
Телефоны у всех троих не ловили — обычное дело в этом лесу. Но GPS на телефоне Артёма работал офлайн, по спутникам. Артём вытащил, открыл карту с заранее загруженным районом. Точка их положения стояла отдельно от тропы, по которой они шли утром, в двух километрах к северу. Михаил Петрович посмотрел на экран минуту.
— Не может быть.
— Может, мы по ходу свернули и не заметили?
— Я сорок лет в этих лесах. Я по ягельнику шёл, тут ельник.
Володя сплюнул, повернулся, пошёл по направлению, которое указал ему Артём. Они пошли за ним. Через десять минут вышли на просеку — но не свою, а другую: заросшую, давнюю, заваленную поверху упавшими стволами. На картах GPS этой просеки не было.
Стали идти вдоль неё, на юг. Лес постепенно становился реже. Через полчаса просека вывела их на небольшую поляну.
Поляна была круглой, метров шестьдесят в диаметре, с невысокой жёсткой травой, по краям — старые ели, сильно искривлённые в стволах. По всей поляне, неравномерно, через разные промежутки, стояли деревянные кресты.
Не двадцать, не тридцать. Где-то с полусотни. Высотой в человеческий рост, восьмиконечные — со скошенной нижней перекладиной. Большая часть полусгнившая, тёмная, мхом обросшая снизу. Несколько крестов лежали на земле, развалившись. Один, в самом центре поляны, был свежее остальных — лиственничный, посеревший, но без мха, с чёткими перекладинами.
Артём остановился первым. Михаил Петрович — следом. Володя тихо сказал: «Это что?»
Никто из них раньше об этой поляне не слышал. Артём, как горожанин, не знал толком ничего. Володя в местном лесу проработал десять лет на трелёвщике, но эту просеку не видел. Михаил Петрович, который мог рассказать про каждую делянку, тоже видел поляну впервые.
Они стояли на опушке. Михаил Петрович перекрестился — он был некрещёный по факту, но привычка осталась с похорон отца. Володя стоял с открытым ртом.
Артём первый увидел фигуры.
Они стояли среди крестов. Где-то четыре, может, пять — Артём потом не мог точно сказать. Высокие, в светлой длинной одежде, как в рубахах до земли. Стояли не плотной группой, а рассредоточенно, между крестами. Не двигались. Лиц на таком расстоянии было не разобрать — голова и плечи, всё.
— Михаил Петрович, — сказал Артём тихо.
— Вижу.
Володя в этот момент тоже их увидел, отступил на шаг назад, на ветку, ветка хрустнула. Никто из стоящих на поляне не повернулся. Они смотрели не на пришедших — смотрели в землю перед собой, у крестов.
Михаил Петрович сказал спокойно, не отрывая взгляда:
— Уходим. Тихо.
Они попятились. Артём вспоминал потом, что не мог отвести взгляда от центрального креста — того, что был посвежее. Под ним, в траве, ему показалось, лежало что-то белое, чуть приподнятое над землёй, как сложенная ткань. Но смотреть он перестал, когда Михаил Петрович тронул его за локоть.
Они отошли с поляны на тридцать-сорок метров и побежали. Бежали не разбирая дороги, по бурелому, по мху, по чёрной воде. Артём упал один раз, рассадил ладонь о корень, не остановился. Михаил Петрович сипел тяжело, ему шестьдесят два, бежать он давно не бегал. Володя бежал впереди, как трактор.
Они выбежали к старой просеке, по которой пришли к поляне. Двинулись по ней на юг. Минут через сорок просека ушла в обычный сосновый бор. Михаил Петрович остановился, оперся руками о колени, дышал тяжело. Артём посмотрел в телефон — GPS показывал, что они теперь идут правильно, в сторону машин.
До «Нив» дошли в три. Сели в машины, поехали в деревню.
В деревне Одоевское, у себя дома, Михаил Петрович налил всем по стакану. Володя выпил, сказал: «Мужики, я в этом ничего не понимаю. Я раньше про это место не слышал.» И уехал к себе.
На следующий день Михаил Петрович пошёл к Серафиму Петровичу Веселову, восьмидесяти семи лет, в соседний дом. Серафим Петрович был в Одоевском старожилом и местным краеведом-самоучкой: всю жизнь собирал по деревням истории, записывал в тетради, ездил в архив в Шарью, переписывал документы по разорению скитов в восемнадцатом веке. У него вышла своя книжка маленьким тиражом в две тысячи десятом, «Старообрядческое Заволжье», — Михаил Петрович её даже читал когда-то по диагонали.
Серафим Петрович выслушал, не перебивая. Артём сидел рядом и пил чай — он остался у тестя ещё на день. Когда Михаил Петрович закончил, Серафим Петрович помолчал, потом встал, ушёл в дальнюю комнату и принёс старую тетрадь в клеточку, исписанную плотным карандашом.
— Координаты по навигатору можешь сказать?
Артём показал. Серафим Петрович открыл тетрадь на закладке, сверил с какими-то своими записями.
— Так и думал. Это Якуньина пустошь. Я туда сам не ходил, но карту составлял в две тысячи пятом, по архивным описям. У меня помечено.
Михаил Петрович спросил, что это за место.
Серафим Петрович сел, открыл тетрадь шире.
— В тысяча семьсот двадцать втором году, в июле, в эти леса пришёл отряд солдат из Костромы. Из тех, что архиепископ Питирим Нижегородский посылал в Заволжье разорять старообрядческие скиты после керженского разгрома. До того, в двадцатом году, разорили Керженец, многие старцы бежали на север, в наши места — на Ветлугу, на Унжу. Здесь, у речки Якуньинки, на бору, стоял маленький скит — изба-моленная, две кельи, человек двадцать жило, во главе старец Прокопий, бывший суздальский купец. Когда солдаты подходили, разведку выслали — мальчишку из соседней деревни, бесплатно, за пять копеек. Старец Прокопий узнал. Времени на бегство не было. Они собрались все в моленной, заперлись, обложились соломой и подожгли изнутри. Двадцать три человека. Семь из них дети до десяти лет.
Михаил Петрович молчал.
— Через десять дней пришли солдаты, нашли пепелище. Тела не выносили — у солдат был приказ не возиться с самоубийцами. Закопали как лежали, в общую яму. Сверху поставили крест, чтоб место отметить. Это про солдат я в архиве нашёл — в рапорте поручика Векшина, из Костромской губернской канцелярии.
— А кресты на поляне? Их полсотни.
— А вот это уже потом. Сто лет, двести лет. В этот лес ходили старообрядцы-беспоповцы из округи, поминать. Кто-то сам там был похоронен — старцы, у кого родня в той гари сгорела. Кто-то ставил кресты за своих, без могил. К концу девятнадцатого века это место уже было полузабыто — кладбище в лесу. Те, кто знал, ходили. Остальным не говорили. Когда советская власть пришла, окончательно закрылось. Старообрядцев в Одоевском при моей памяти двух семей оставалось, и те уже к шестидесятым перемёрли. Поляна заросла.
— А свежий крест в центре?
Серафим Петрович подумал.
— Это, видимо, Прокопиев. По описи в две тысячи пятом, когда я карту составлял, у меня записано: один центральный крест из лиственницы, новой работы, не старше двадцати лет. Кто его поставил, не знаю. Может, потомки беглых старцев. У старообрядцев память долгая. Они до сих пор Прокопия в синодики записывают как мученика.
Артём спросил:
— А кого мы видели?
Серафим Петрович посмотрел на него спокойно.
— Они там стоят. Те, кто в гари сгорели. У старообрядцев есть такая вера — мученик за веру в землю не ложится, остаётся стоять при своей могиле, пока другие не помолятся. А молиться за них некому уже — ни родни, ни своих. Они и стоят. Я их сам не видел. У меня здоровья нет, я в Якунино не хожу. Но в записях у меня есть три случая: лесник Кучеров видел в шестьдесят восьмом, охотник Прохоров в восемьдесят втором, лесорубы из Шарьи в две тысячи шестом. Все говорили одно и то же — фигуры в белом, стоят между крестов, лиц нет, не двигаются.
Помолчал.
— Вы их не пугайте больше. Не ходите туда. Это не наше дело. Они стоят, у них свой счёт с миром, который их сжёг. Кто их потревожит — Бог знает, как они откликнутся. Чаще не откликаются никак, просто стоят. Но всё же.
Михаил Петрович в этот лес больше не ходил. Артём уехал в Москву через три дня, никому в семье ничего не рассказал — жена бы переспрашивала, мать жены пугать не хотелось. Сосед Володя в декабре свалился с инсультом, через две недели его не стало. Это, конечно, не связано — Володя пил, гипертония, шестое января, повышение давления. Михаил Петрович так и говорил себе: не связано.
