Победа!..
Поймал я себя на том, что живу в атмосфере непрекращающихся побед. Там, где обычные люди, вообще-то не соревнуются. Ибо я не обычный. Не приспособленный к победам там, где люди соревнуются-таки. В жизненных успехах, в телесных упражнениях, на любовном фронте. Там у меня всё в провале. Хотя… Я сумел дожить до 88 лет. Читал, что этим я обязан своей голове. Она всегда умела правильно прореагировать. При этом я медицинский идиот. Наверно, на инстинктивном уровне у меня тут победы. – Сегодня шёл в аптеку (одно из последних занятий, которыми вообще-то я всё меньше обременён) и вдруг понял, что в недавно прочтённой заметке ошибка копирайтера. Мол, кто больше заботится о старике, тот вероятнее заболеет болезнью Альцгеймера. Правильно, – подумал я, – но относительно старика, а не относительно заботящегося о нём. – Победа. Догадался. – Но. Домой еле пришёл. Непроходимость сосудов в ногах разбушевалась. Зато придумал, как избежать вечерней духоты для проходок вокруг ближайшей к дому детской площадки: надо пойти гулять сейчас, утром, когда ещё есть прохладный ветер. – Подумано – сделано. Заодно дал себе задание определить, в чём именно не прав Давид Келлогг, написавший:
«…история свадьбы в Кане содержит своего рода момент озарения… Для меня это момент, когда свадебный гость замечает: «Каждый человек вначале ставит хорошее вино; а когда напьётся досыта, тогда и то, что хуже; а ты сохранил хорошее вино до сих пор».
Именно эту «кульминацию» Vygotsky и имеет в виду, когда ближе к концу книги предлагает нам <…> пояснительный термин «катарсис»» (https://lchc.ucsd.edu/mca/Paper/The_Real_Ideal.pdf).
Какова притча?
«2.1 На третий день был брак в Кане Галилейской, и Матерь Иисуса была там.
2.2 Был также зван Иисус и ученики Его на брак.
2.3 И как недоставало вина, то Матерь Иисуса говорит Ему: вина нет у них.
2.4 Иисус говорит Ей: что Мне и Тебе, Же́но? еще не пришел час Мой.
2.5 Матерь Его сказала служителям: что скажет Он вам, то сделайте.
2.6 Было же тут шесть каменных водоносов, стоявших по обычаю очищения Иудейского, вмещавших по две или по три меры.
2.7 Иисус говорит им: наполните сосуды водою. И наполнили их до верха.
2.8 И говорит им: теперь почерпните и несите к распорядителю пира. И понесли.
2.9 Когда же распорядитель отведал воды, сделавшейся вином, – а он не знал, откуда это вино, знали только служители, почерпавшие воду, – тогда распорядитель зовет жениха
2.10 и говорит ему: всякий человек подает сперва хорошее вино, а когда напьются, тогда худшее; а ты хорошее вино сберег доселе.
2.11 Так положил Иисус начало чудесам в Кане Галилейской и явил славу Свою; и уверовали в Него ученики Его» (Ин).
Вот и пришёл я в минипарк с заданием осознать ошибку Давида Келлога. Но дело трудное. Надо сосредоточиться. А не могу. Весь занят вслушиванием в свой организм: сколько надо посидеть в тенёчке, чтоб удался бросок пройти 100 метров вокруг детского городка. И так раз, другой, третий, четвёртый. На пятый раз на соседнюю скамейку села довольно смазливая девушка. Вижу я плохо, но вижу, что смазливая. Она, наверно, уловила мой взгляд и оценила его верно. Потому что, встав вскоре и уходя, она, проходя мимо меня, на меня посмотрела и улыбнулась по-доброму. – Победа! Я ей понравился. Если б на меня было противно смотреть, думаю, она б не улыбнулась.
И, взбодрённый, я сразу понял, зачем евангелист Иоанн вставил речь распорядителя.
«Для Лессинга басня определяется следующим образом: если низвести всеобщее нравственное утверждение к частному случаю и рассказать этот случай как действительный, то есть не как пример или сравнение, притом так, чтобы этот рассказ служил наглядному познанию общего утверждения, то это сочинение будет басней…» (Выготский).
Слова распорядителя жениху о высоком качестве вина – это наглядное, но «безыскусственное изображение» (Там же).
Зато – высокого.
Выготский тут мимоходом постулировал то, что давно я постулировал лично для себя, что есть околоискусство:
«…взгляд на художественное произведение как на иллюстрацию известной общей идеи и составляет чрезвычайно распространенное до сих пор отношение к искусству, когда в каждом романе, в каждой картине читатель и зритель хотят разыскать раньше всего главную мысль художника, то, что хотел автор этим сказать, то, что это выражает» (Там же).
Это есть объективно плохо из-за «известной идеи».
То есть, достаточно идее стать сознанию неизвестной (подсознательным идеалом), как всё кардинально меняется (для неприкладного искусства); ну, и не так кардинально – для прикладного, при «известной» всё же идее.
В общем, для неприкладного и прикладного, если искусство – это экстраординарность. То ординарность – это околоискуство. Приукрашивание своей речи есть (частный, а не общий случай тут, действительно бывший, мол, а не безличностный «пример или сравнение», целых два человека участвуют: говорящий и слушающий), – приукрашивания налицо. Т.е. к искусству какое-то отношение это имеет-таки. Но. Жалкие потуги. На красоту, услаждающую сама по себе или как множество примеров органического единства (когда в детали чуешь идею целого). Тут, правда, «хорошее вино» больше соответствует «чудесам», чем плохое. Но и это «больше» слишком мало. Это потуга.
И это – притча.
Алиса, – в отличие от ИИ Гугла не подлизывающаяся к спрашивающему, – со мной почти согласна, что притча за тысячелетия ушла на обочину искусства:
«Притча действительно изменила своё положение в культуре, но говорить о полном уходе «на обочину» стоит с оговорками.
Период расцвета (I в. н. э. – Средневековье):
Религиозная педагогика. Притчи были ключевым инструментом передачи духовных и нравственных норм: евангельские притчи (о блудном сыне, о сеятеле), «Притчи Соломона» в Ветхом Завете.
Проповедь. В христианстве и исламе притчи активно использовались проповедниками для иллюстрации заповедей.
Народная традиция. Устные притчи передавали коллективную мудрость в разных культурах (буддийские даймы и т. п.).
Факторы снижения доминирования:
Секуляризация общества. Ослабление роли религии уменьшило потребность в религиозно-дидактических текстах.
Развитие других жанров. Роман, рассказ, эссе предложили более развёрнутые и психологически глубокие формы повествования.
Изменение способов коммуникации. Появление СМИ, кино, интернета создало новые форматы для передачи идей».
Давид Келлогг допустил грубое извращение катарсиса по Выготскому (в большой мере подсознательного явления, зеркального подсознательному же вдохновению, когда речь не о восприемнике, а о творце).
И – я опять чувствую победу. Над умершим в 2001 году чуть не ровесником моим Давидом Келлоггом. – Горазд я побеждать умерших или вообще именитых, которые никогда не узнают о своём от меня поражении, ибо я ноль в науке об искусстве.
– А в чём именно я диву даюсь? – В том, что Выготский, видно, всё же очень труден для освоения, раз «Один из наиболее авторитетных представителей аналитической философии последних десятилетий XX века» (Википедия) так грубо ошибается в своём труде, называемом «The Real Ideal. An illustrated guide to Vygotsky’s Psychology of Art – Истинный Идеал. Иллюстрированное руководство по “Психологии искусства” Выготского».
Это ещё я комплиментарно к нему отношусь: снисхожу к тому, что книгу Выготского объективно трудно читать. А уж применять на практике…
Ещё больше, чем с притчей из Нового Завета, он сел в лужу с иллюстрациями к своей книге. Например, с такой.
Я обижаюсь на Келлогга не только за такую вот натяжку:
«На картине Паоло Веронезе “Свадьба в Кане” (1563) синий цвет воды и красный цвет вина связаны и отчетливо видны почти в каждом уголке сложной картины (см., например, платье Христа ). Однако по мере того, как взгляд перемещается от фона к переднему плану, общее впечатление состоит в том, что синий цвет переходит в красный, и, когда наш взгляд скользит в нижний правый угол, мы видим, как воду наливают в кувшины, и наблюдаем, как сомелье критически пробует полученный напиток».
Это ж наглая ложь: «общее впечатление состоит в том, что синий цвет переходит в красный».
Он просто подгоняет эти свои слова под неверно понимаемый факт говорения «распорядителя» из евангельской притчи, неверно названного Келлоггом «свадебный гость» и «сомелье». Он тем хочет обосновать живописной деталью свои слова: «момент озарения», – применённые для слов «распорядителя» из притчи.
При этом он допускает чудовищный грех по отношению к Выготскому. Ибо из того теории следует, что «момент озарения» таки случается. Но не в акте действия искусства (случающемся при переживании восприемником катарсиса {термин – я не стал цитировать от возмущения – нагло осмеянный Келлоггом}). А в акте последействия искусства. И случается не со зрителем, а с искусствоведом. Не иначе. Ибо он один может перевести сигналы, поданные подсознательным идеалом автора в виде «текстовых» странностей для времени создания произведения. Ни автор, ни восприемник «озарения» не испытывают, ибо ни подсознательный идеал не дан сознанию автора, ни содержательная часть катарсиса не дана сознанию восприемника (сознанию восприемника даны лишь слёзы или иное физиологическое проявление, сопровождающее катарсис, а сознанию автора даны лишь муки «слова» и торжество, когда «слова» найдены почему-то, причём обязательно два и противоречивые, ибо содержание вдохновения, повторяю, сознанию автора не дано).
И всё это имеет место быть с произведением неприкладного искусства.
А не прикладного.
Каким и является упомянутая вещь Веронезе.
Веронезе этой картиной просто поиздевался над иезуитами, притворно стоявшими за аскетизм, и изрядно ограниченными в полномочиях светской властью Венеции. Он воспользовался тем, что картину ему заказали монахи монастыря Сан-Джорджо Маджоре. Те были идейными врагами иезуитов. Бенедиктинцы монастыря Сан-Джорджо Маджоре принадлежали к особой, реформаторской Кассинской конгрегации. Они продвигали концепцию «внутреннего христианства», которая сильно раздражала официальный Рим и инквизиторов. Они были гуманистами и интеллектуалами. Внутри Кассинской конгрегации была популярна идея бенефициума (спасения исключительно верой и милостью Христа, а не внешними церковными обрядами). Для жесткой католической Контрреформации и инквизиции эти взгляды пахли лютеранской ересью. Монастырь балансировал на грани: они оставались католиками, но не разделяли фанатизм инквизиторов. Сделав картину им, Веронезе позволил себе, а монахи проглотили, и насмешку над бенедектинцами. У них было принято во время еды молчать. А на картине – шум пира. Даже с оркестром. И вообще издевательство над Писанием допущено: никакая тут не свадьба. На месте, где должны быть жених и невеста, сидят Иисус и Богоматерь. И – какое материальное и цветовое буйство!
ТАК издеваться можно только при исполнении замысла сознания. И ничего тут нового – обычная венецианская школа живописи.
Роскошной материальностью (цветовой и вещной) дан образ осознаваемого идеала торжества тела над духом в благом для всех гедонистов сверхбудущем. Такое, правда, требует мистики. Так Веронезе даже не дотягивает до неё: торчащие непонятно как головы.
Разнородно у него как-то: мистика и балагурство…
Так это всё – образы.
А Выготский-то – не об образном выражении, а о катарсическом. То лучше приспособлено для выражения не данного сознанию автора идеала, ЧЕГО-ТО, словами невыразимого (аж процитировать нельзя художественный смысл даже и образно процитировать).
Келлогг совсем не понял Выготского.
20 мая 2026 г.