Если бы мне лет десять назад сказали, что в семьдесят лет я буду бегать по парку за самокатом и знать наизусть все серии какого‑то «Щенячьего патруля», я бы только рукой махнула. В моём возрасте, думала я, уже сидят на лавочке, вяжут носки и ругают власть вперемежку с погодой.
Но жизнь, она, видимо, решила надо мной пошутить.
Меня зовут Нина Петровна. Пенсионерка, вдова, двое детей, трое внуков. Маленькая кооперативная квартирка на окраине, давление, артроз, ну набор стандартный, ничего особенного.
Особенным стало другое — ощущение, что я никому не нужна. Точнее — нужна, но только когда надо посидеть с внуками, дать денег «до получки» или приготовить тазик оливье на Новый год. А просто так — «мам, как ты?», «ма, поехали погуляем», — такого почти не было.
Я долго делала вид, что меня это устраивает. А потом кончились накопления, выросли цены на лекарства, а консьержка в нашем подъезде однажды получила за смену больше, чем моя пенсия за месяц. Сначала я возмутилась, а потом задумалась.
Так в мою жизнь вошёл Тимка.
Объявление
Объявление я увидела случайно. В очереди в поликлинике женщины, как всегда, обсуждали всё подряд — от цен на картошку до того, как соседка «с ума сошла и в свои шестьдесят пять няней пошла».
— Так сейчас, говорят, вон сколько платят! — возмущалась одна. — Двадцать, тридцать тысяч за то, что с ребёнком посидеть!
— Это если к богатым попасть, — вздохнула другая. — В интернете полно объявлений.
Я пришла домой, выпила таблетки, а потом села к старому ноутбуку — его мне внук Сашка когда‑то настроил. Не для нянь, конечно, а фильмы смотреть. Но пришлось осваивать новое.
Вбила в поиске: «няня, пенсионерка, без проживания». Выпало столько всего, что глаза разбежались. В основном искали молодых, с педагогическим образованием, с рекомендациями и владением английским. Я уже хотела закрыть ноутбук, когда увидела:
«Требуется няня для мальчика 3,5 лет. Москва, центр. График: будни, с 9 до 18. Опыт общения с детьми, аккуратность, доброжелательность. Вполне устроит активная пенсионерка. Оплата достойная. Звонить…»
Я переписала номер на бумажку. Сердце стучало, как в молодости, когда на танцы звали.
«Куда ты полезла, старая?» — прошептала я себе. Но всё равно набрала.
Ответил женский голос, уставший, но вежливый:
— Здравствуйте, это Марина. По поводу няни звоните?
Я неожиданно для себя заговорила твёрдо и спокойно, как на собеседовании, которых у меня в жизни-то и не было:
— Да. Меня зовут Нина Петровна. С детьми работала только по жизни: свои, внуки, племянники. Здорова… ну, насколько это возможно в моём возрасте. Курить, пить не пью, психов не имею.
Марина тихо хмыкнула.
— Давайте вы к нам приедете, познакомимся? Мы в районе Патриарших. Устроит?
Патриаршие для меня были из другого мира — из книжек и кино. Но я только сказала:
— Устроит, конечно.
Мы договорились на утро субботы.
«У вас такой взгляд… настоящий бабушкин»
Подъезд с консьержкой, мраморный пол, зеркала в лифте — всё это я впервые видела не по телевизору. На меня косо посмотрела молодая женщина в наушниках и спортивном костюме, когда я попыталась спросить, на какой домофон нажать. Я смутилась, но всё‑таки нашла нужную кнопку.
Дверь открыла она — Марина. Лет тридцать пять, ухоженная, с аккуратно собранными волосами и такими кругами под глазами, что ни один крем не спрячёт.
— Нина Петровна? Проходите.
Я вошла — и чуть не присвистнула. Просторная светлая квартира, окно в пол, кухня больше моей комнаты. В углу — горка игрушек, на полу — ковёр, на котором сидел мальчишка с белокурыми вихрами и коровьими глазами.
— Тимош, иди поздоровайся, — устало сказала Марина. — Это Нина Петровна, она, возможно, будет с тобой гулять и играть.
Мальчик посмотрел на меня подозрительно, потом поднялся и подошёл, чуть прячась за мамину ногу.
— Здравствуйте, — сказал он тихо.
— Здравствуй, Тимоша, — я присела, чтобы быть с ним на одном уровне. — Какая у тебя машинка хорошая.
Он чуть улыбнулся.
Марина проводила меня на кухню, поставила чайник.
— Ситуация такая, — начала она без предисловий. — Мы с мужем работаем. Я — врач, муж — юрист. Помощи по детям у нас нет, бабушки далеко и… разные у нас с ними отношения. Нужен человек надёжный, без вредных привычек, который будет с ребёнком днём: покормить, погулять, поиграть, уложить спать. Уборка, готовка — не ваша забота.
Зарплата — тридцать тысяч в месяц. Оформим официально, если захотите.
Тридцать тысяч. За то, что делать мне, по сути, привычно. У меня пенсия — двенадцать с копейками.
— Единственное, — продолжила она, — я не хочу, чтобы моего ребёнка воспитывали криком, тычками и страшилками. И ещё: телефон. Я понимаю, что вы взрослый человек, но сидеть в телефоне, пока ребёнок сам по себе — не вариант.
Я кивала, чувствуя себя школьницей.
— Ну и последнее, — Марина задумалась, подбирая слова. — Нам нужен… тёплый человек. Не просто «отсидеть часы», а чтоб Тимка чувствовал себя в безопасности.
Она вдруг внимательно посмотрела мне в лицо и улыбнулась:
— У вас такой взгляд… настоящий бабушкин. Не обижайтесь.
Я не обиделась. У меня в горле вдруг встал ком.
— Я бабушка, — сказала я. — Трижды. Просто…
Я хотела сказать «просто мои внуки редко ко мне приезжают», но язык не повернулся.
Мы договорились, что я начну со следующей недели.
Мои и чужой
В понедельник я пришла к ним к девяти. Марина уже собиралась на работу, натягивала пальто, на ходу проверяя сумку.
— Завтрак на столе, кашу он ест сам, только проследите. В двенадцать — прогулка, в два — обед, в три — сон… — она говорила, запинаясь, а глаза её всё время скользили к сыну. — Если что — звоните. Реагирую не всегда сразу, но перезваниваю.
Она чмокнула Тимку в макушку.
— Мам, ты сегодня поздно придёшь? — спросил он таким тоном, будто уточнял расписание самолёта.
— Постараюсь побыстрее, — пообещала она и выскочила за дверь.
Мы остались вдвоём.
Первые дни мы с Тимкой присматривались друг к другу. Он был не капризный, но осторожный. Сразу ко мне не полез, игрушками не делился, всё время косясь. Зато через пару дней гордо объявил:
— Я сегодня буду спать, если вы мне почитаете.
— А ты что любишь? — спросила я.
— Про драконов, — подумав, ответил он.
Про драконов я знала мало, но у них в комнате было столько книг, что проблема решилась сама собой. Я читала ему, он зевал, обнимал своего плюшевого зайца и засыпал, а я сидела рядом, слушала его дыхание и вдруг вспоминала, как когда‑то так же сидела рядом с Сашкой, своим старшим внуком. Только Сашка тогда всё время тянул меня за волосы и кричал, что спать не будет никогда.
С Сашкой я сейчас виделась раз в месяц — когда Лена, моя дочь, привозила его, чтобы «немножко отдохнуть». Лена всё время спешила, жаловалась на работу, кредиты и мужа, который «лежит на диване и не помогает». Сына, Костю, я видела ещё реже: он уехал в область, там семья, хозяйство, ему и созвониться «некогда».
— Ма, давай без обид, — говорил он по телефону. — Я вечно за рулём, вечно в делах. Как будет время — заедем, обещаю.
Обещания копились, как пыль на моём серванте.
А тут — чужой ребёнок, который радовался, когда я приходила утром.
— Баба Нина, а вы сегодня будете? — спрашивал он вечером, когда мама укладывала его спать.
— Конечно буду, — отвечала я. — Мы же завтра с тобой в парк собирались.
Я поймала себя на том, что впервые за долгое время жду утра.
Первая трещина
Мои родные отнеслись к моей работе… по‑разному.
Лена сначала вспыхнула:
— В смысле няней? Мам, ты что? Ты же усталая, тебе отдыхать надо, а не по чужим детям бегать! Хочешь сидеть с детьми — с моими сиди, я не против!
Я стиснула зубы.
— Лен, я с твоими и так сижу. Без оплаты. И не жалуюсь. Но мне нужны деньги. Мне к врачу надо, зубы лечить, таблетки покупать.
— Ну так скажи, я чем смогу — помогу, — слегка обиделась она.
— Чем сможешь — это тысячу кинешь по Сбере и всё, — вырвалось у меня.
Мы оба замолчали. Лена вздохнула:
— Ладно, мам. Если тебе это нужно — работай. Только себя береги.
Костя отреагировал иначе:
— Нормальная тема, — одобрил он. — Будет кому помогать, а ты не будешь сидеть и киснуть. Только пусть платят нормально, а то сейчас любят использовать пенсионеров.
«Использовать пенсионеров» — в этой фразе было что‑то особенно неприятное. Я вспомнила, как иной раз чувствовала себя в гостях у собственных детей: и холодильник разложи, и салат нарежь, и с внуками посиди, а потом ещё и услышишь «ну ты же всё равно дома сидишь».
У Марины и Антона было иначе. Они платили вовремя, благодарили, интересовались моим здоровьем, спрашивали, не тяжело ли мне ездить.
— Мы можем заказывать вам такси, если будет сложно, — предложил Антон как‑то.
Я чуть со стула не упала. Мне за всю жизнь никто такси просто так не заказывал.
— Да вы что, — замахала я руками. — Я на метро отлично добираюсь. Две остановки всего.
Антон только кивнул, но я почувствовала, что для них я не просто «обслуга». Это было непривычно.
Первая трещина внутри меня появилась, когда я в очередной раз заехала к Лене с продуктами. Я купила ей колбасу, сыр, фрукты — всё на свою новую зарплату. Поставила пакеты на стол, сняла пальто.
— О, ништяк, — сказал Сашка, мой старший внук, уткнувшись в телефон. — Баб, а ты мне на игру ещё не задонатишь?
— На что? — не поняла я.
— На игру, — перевёл Лена. — Там у них внутриигровая валюта, чтобы… мам, ты не поймёшь. Саш, хватит уже, у бабушки не резиновый кошелёк.
Я смотрела на них и думала, что про драконов я понимаю больше, чем про этот их донат. Но суть улавливала: им от меня снова нужно только одно — деньги.
Когда я в тот же вечер вернулась к Тимке и он, увидев меня, подбежал и обнял за колени, прижавшись щекой к моему фартуке, я вдруг почувствовала, как по щекам текут слёзы.
— Баба Нина, ты чё плачешь? — удивился он.
— Да это… сквозняк, — вытерла я глаза. — Ветер в глаза надул.
Он серьёзно кивнул:
— Надо маме сказать, она тебе капли купит.
Мне, взрослой женщине, которую собственные дети давно воспринимали как бесплатный сервис, маленький чужой мальчик предложил капли для глаз. Так, по‑простому, по‑детски. И стало невыносимо горько.
«Вы теперь как родная»
Полгода пролетели незаметно. Тимка подрос, начал задавать бесконечные «почему». Я научилась отвечать на них, отшучиваться, иногда просто признавать:
— Не знаю, Тимоша. Вот честно не знаю. Я уже старая, у меня память дырявая.
— Ничего, — серьёзно говорил он. — Я тебе буду помогать.
У меня появился режим: утром — к Тимке, вечером — домой, по дороге — в магазин или в аптеку. По воскресеньям — внуки. Не всегда, правда. Иногда Лена писала: «Мам, мы не приедем, мы устали, на след. неделе, ок?» Мне хотелось написать: «Не ок», но я стирала и отправляла: «Хорошо, отдохните».
На Новый год Марина и Антон подарили мне пуховый платок и конверт с премией.
— Нина Петровна, вы даже не представляете, как вы нас выручили в этом году, — сказал Антон, неловко переминаясь. — Вы для Тимки… ну, как член семьи.
— Вы теперь как родная, — добавила Марина. — Честно.
У меня внутри что‑то потеплело. Я знала, что они не бросаются словами. И одновременно стало совестно перед своими: родная — чужим, а где я для своих?
Ответ на этот вопрос подкинуло само время.
«Мам, ты опять с ним?»
Весной у Тимки была пневмония. Марина чуть не поседела, Антон бегал по врачам, я практически жила у них. Сидела по ночам, мерила температуру, меняла мокрые от пота майки, уговаривала пить.
— Баба Нина, мне страшно, — хрипел он.
— Не бойся, — гладила я его по спине. — Я рядом. И мама рядом. Мы все рядом.
В ту ночь мне позвонила Лена.
— Мам, а ты где? — спросила она обиженно. — Я тебе целый день дозвониться не могу. У Саши концерт в школе был, я тебя приглашала, ты не пришла.
Я стояла на кухне у Марины, слушала, как в комнате кашляет Тимка, и чувствовала, как злость распирает грудь.
— Лен, я с ребёнком больным, — сказала я. — У Тимы пневмония. Я не могу его одного оставить.
— Опять этот Тимка, — взорвалась она. — Мам, ты у нас или у них? Ты мой внук когда последний раз в глаза видела? У него футбол, шахматы, кружок… Ты в курсе вообще?
Я молчала. В курсе я была по фотографиям в мессенджере, которые Лена иногда присылала. Позвать меня с ним куда‑то — на футбол, на тот же концерт — к ней в голову пришло один раз за год. В этот раз.
— Лена, — тихо сказала я. — А когда у меня давление за двести зашкаливало, ты была у меня? Когда мне в магазин было тяжело ходить, ты «устала после работы». Я не обвиняю, я просто…
Я запнулась, чувствуя, как подступают слёзы.
— Я сейчас нужна здесь. Ребёнку плохо. Он без меня не заснёт, он привык. Ты пойми.
— Понятно, — резко сказала Лена. — Значит, чужой ребёнок важнее внука.
И повесила трубку.
Я постояла в темноте, прислонившись к холодильнику. Холод от него медленно пробирался через халат. Мне хотелось кричать, оправдываться, бежать куда‑то… но куда?
В комнате всхлипнул Тимка:
— Баба Нина…
Я вытерла слёзы и пошла к нему.
Предложение
Пневмонию мы победили. Через месяц Тимка уже носился по площадке, как маленький ураган. Я возила его на аттракционы, мы кормили голубей, изучали жуков под кустами.
Однажды вечером Марина с Антоном попросили меня задержаться, когда я уже собиралась домой.
— Нина Петровна, — начала Марина, наливая чай. — Мы с Антоном давно хотели с вами поговорить.
У меня екнуло сердце: неужели хотят отказаться? Нашли кого‑то помоложе, посовременнее?
— Мы видим, как Тимка к вам привязан, — продолжила она. — И мы с Антоном тоже. Вы нас выручаете не только физически, но и… морально. Мы гораздо спокойнее, когда вы с ним.
Антон кивнул:
— Я даже ревную иногда, если честно. Он вас слушается лучше, чем нас.
— Мы думаем, — Марина вздохнула, — может, вы переехали бы к нам? Ну, как своя бабушка. У нас есть свободная комната. Мы оплачивали бы всё: еду, лекарства, плюс зарплата. Вам не надо было бы ездить, таскать сумки. Вы были бы с Тимкой, когда мы на работе, иногда по вечерам. Вы могли бы звать к себе гостей, своих внуков… Это, конечно, только если вы сами хотите.
Я смотрела на них, а в голове шумело.
Переехать. В эту просторную квартиру, где не течёт кран, не шелушится обои, где лифт всегда работает. Быть рядом с мальчиком, который при виде меня бросает всё и бежит. Не переживать, хватит ли пенсии до конца месяца. И одновременно — окончательно признать: да, своя жизнь — там, а не в моей маленькой двушке на окраине.
— Подумайте, пожалуйста, — добавил Антон. — Мы никуда не торопим. Просто нам кажется, так будет лучше для всех.
Я кивнула:
— Дайте мне время. Я… не могу так сразу.
Дорога домой показалась мне бесконечной.
«Ты нас променяла»
На следующий день я позвонила Лене и Косте. Решила, что такое решение надо принимать честно, поговорив со своими.
Первой ответила Лена.
— Мам, я на работе, если коротко, ладно? — проговорила она скороговоркой.
— Коротко так коротко, — вздохнула я. — Мне предложили переехать к тем, с кем я работаю няней. Комната отдельная, всё оплачивают, плюс зарплата. Они хотят, чтобы я была им… как бабушка.
На том конце кто‑то долго молчал. Потом:
— Потрясающе, — медленно сказала Лена. — То есть ты серьёзно собираешься переехать к чужим людям и чужому ребёнку?
Голос у неё дрогнул.
— А мы кто тебе тогда? Мы, значит, просто… по остаточному принципу? Мам, ты в своём уме?
— Лена, — попыталась я спокойно. — Я же не сказала, что переезжаю. Я сказала — предложили. Я думаю.
Я вдохнула.
— Скажи честно: если я останусь в своей квартире, ты будешь ко мне чаще приезжать? Забирать меня к себе? Может, чтобы я у вас пожила? Не снимать комнату, а просто комнату выделить, как вот они хотят?
Лена замолчала. Я слышала, как она стучит ручкой по столу.
— Мам, ты же знаешь, у нас двухкомнатная, — выдохнула она. — Сашка растёт, ему отдельная комната нужна. Мы и так впритык. И муж против, чтобы кто‑то ещё жил.
Она явно оправдывалась, но звучало это как обвинение.
— Но это не значит, что мы тебя не любим! Просто… у всех своя жизнь.
«У всех своя жизнь». Я слышала эту фразу столько раз, что она стала как присказка.
— Понимаю, — сказала я. — У меня, значит, тоже своя.
Лена вспыхнула:
— Мам, но ты же понимаешь, как это выглядит? Ты нас променяла на деньги и уют. На чужого ребёнка!
— А вы меня на что променяли? — неожиданно сорвалось у меня. — На работу, кредиты, футбол, донаты?
Голос предательски дрогнул.
— Я всю жизнь была вам нужна, когда надо было посидеть, приготовить, занять денег. Просто приехать ко мне — это «нет времени».
Я резко замолчала, испугавшись собственной смелости.
Лена тоже замолчала. Потом тихо сказала:
— Я подумаю, что ты сказала.
И отключилась.
С Костей разговор вышел ещё короче.
— Мам, делай как знаешь, — произнёс он. — Хочешь — переезжай, хочешь — сиди дома. Только потом не обижайся, если что. Мы к тебе так и так редко выбираемся, сам знаешь, дел по горло.
— Понятно, — сказала я.
Я положила трубку и вдруг почувствовала, как навалилась страшная усталость. Хотелось лечь и не вставать.
Между двух огней
Следующие дни я ходила как в тумане. На автомате готовила Тимке кашу, читала книжки, играла в машинки. Он заметил, что со мной что‑то не так.
— Баба Нина, ты чего всё время грустная? — спросил он однажды, пока мы строили гараж из кубиков.
— Думаю, — призналась я.
— О чём? — в его мире все вопросы были простыми.
Как объяснить ребёнку, что его появление в моей жизни подсветило пустоту в другой её части?
— О том, где мне жить, — сказала я. — У меня есть моя квартира, а есть… предложение пожить в другой.
— Живи у нас! — искренне воскликнул он. — Тут хорошо. Мы тебе игрушек купим.
Он задумался.
— А у тебя есть дети?
Я усмехнулась:
— Есть. Двое. Как твои мама с папой, только мои.
— А они с тобой живут?
— Нет, они взрослые. У них свои дома.
— А они хотят, чтобы ты с ними жила? — продолжал он допрашивать.
Я посмотрела на него и поняла, что этот маленький человек задаёт те же вопросы, что и я сама, только вслух.
— Знаешь, Тимош, — сказала я осторожно. — Они привыкли, что я живу отдельно. И им так удобнее. Но это не значит, что они плохие. Просто… так сложилось.
Он некоторое время молча ковырял кубик, потом поднял голову:
— А я хочу, чтобы ты была с нами.
Он подошёл, обнял меня и шепнул:
— Ты моя баба Нина. Настоящая.
Эти слова добили.
Вечером, вернувшись домой, я долго ходила из угла в угол. Квартира казалась ещё меньше, чем обычно. Стены будто придвинулись.
Я вспомнила, как выносила отсюда покойного мужа, как делала ремонт, отказывая себе во всём, как тянула детей, пока они росли. Эта квартира была не просто жильём — она была моим прошлым, моими слезами, радостями, борьбой.
Переезд означал не только смену адреса. Он означал признание того, что прошлое остаётся там, за этим порогом. И что будущее — рядом с чужим ребёнком в чужой семье.
Чужим ли?
Я легла в постель и впервые за много лет вслух сказала:
— Господи, ну хоть ты подскажи.
Ответа, разумеется, не последовало. Только батарея зашипела.
Разговор, который должен был случиться раньше
Через пару дней Лена сама пришла ко мне. Без звонка, без предупреждения — просто позвонила в дверь.
Я открыла — и растерялась. Дочь стояла на пороге, растрёпанная, с красными глазами.
— Можно войти? — спросила она.
Мы сели на кухне. Я поставила чай, достала печенье.
— Мам, — начала она, не глядя на меня. — Я весь этот время думала, что ты сказала.
Она закусила губу.
— Мне всегда казалось, что ты… ну, как стена. Что ты есть и будешь всегда. Что можно к тебе в любой момент свалиться, посадить на тебя ребёнка, попросить денег, пожаловаться. А ты… выдержишь.
Она резко выдохнула.
— А тут я вдруг поняла, что ты тоже человек. Что тебе, может, тоже хочется, чтобы о тебе заботились, а не только ты о нас.
Я молчала, потому что в горле стоял ком.
— Я ревную, да, — честно призналась она. — К этому Тимке, к этим… Марине с Антоном. Они тебе дарят платки, премии, спрашивают, как ты. А я… я привозила тебе старую куртку Сашки, говорила «сама доешь, мы спешим» и гордилась, что у меня ребёнок в кружках.
Она посмотрела на меня виновато.
— Мам, я не хочу, чтобы ты переезжала. Но я понимаю, что не имею права запрещать. Это твоя жизнь.
— Лен, — я наконец нашла голос. — Я тоже ревную. К твоей работе, к твоим делам, к телефону, в который ты всё время смотришь.
Я взяла её за руку.
— Я очень люблю вас. Тебя, Костю, внуков. Но… я устала быть только удобной. Я хочу… чтобы меня тоже кто‑то ждал. Каждый день.
Она кивнула, слёзы катились по щекам.
— Что ты решила? — спросила она.
Я вздохнула. За последние дни я перебрала в голове все варианты, переиграла все возможные сценарии.
— Я решила, что не буду переезжать насовсем, — сказала я. — Эта квартира… это моя жизнь. Я не готова от неё отказаться.
Лена выдохнула с облегчением, но я подняла руку:
— Но я соглашусь на то, что они предложат — только не как «жить у них», а как… как у вахтёров раньше. Две недели там, две дома. Или как‑то так. Чтобы у меня всегда было своё место.
Я посмотрела ей в глаза.
— И я хочу, чтобы вы с Костей поняли: я не бесплатная няня. Я ваша мать. Ко мне можно приезжать не только когда вам нужно. И можно иногда спрашивать: «мам, а тебе что нужно?»
Лена всхлипнула.
— Хорошо, — прошептала она. — Я попробую. Правда. Только… только не исчезай из нашей жизни, ладно?
Я улыбнулась сквозь слёзы:
— Я никуда не исчезаю. Я просто перестаю быть мебелью.
Новый договор
На следующий день я пришла к Марине и Антону, как обычно. Мы усадились за стол.
— Ну что, Нина Петровна, — начал Антон. — Вы подумали?
— Подумала, — кивнула я. — Я очень благодарна вам за предложение. Честно. Для меня это… признание.
Я посмотрела на Тимку, который рисовал за соседним столом.
— Я люблю этого мальчика. Как родного. Но у меня есть дом. Маленький, старый, но мой. И я не готова от него отказываться.
Марина чуть заметно погрустнела.
— Мы понимали, что это может быть сложно, — сказала она. — Мы не хотели вас… выдернуть.
— Но, — продолжила я, — я готова немного изменить наш формат. Могу приходить чаще, могу иногда оставаться ночевать, если вам надо уехать или задержаться. Могу поехать с вами на дачу летом. Просто… я хочу, чтобы у меня оставалось моё пространство. И чтобы вы понимали: я — не просто бабушка по вызову. Я — Нина Петровна. У меня есть своя жизнь, свои дети, внуки.
Антон улыбнулся:
— Вы у нас всегда были Ниной Петровной, а не просто няней. И мы уважаем ваш выбор.
Марина кивнула:
— Главное, что вы не уходите совсем. А в остальном… разберёмся. Мы же семья, да? Такая странная, но всё‑таки.
Я почувствовала, как напряжение отпускает плечи.
— Странная — это точно, — фыркнула я. — Но хорошая.
Тимка подбежал ко мне и вцепился в руку:
— Ты никуда не уйдёшь? Ты будешь моей бабой Ниной?
— Буду, — сказала я. — Но иногда буду ещё и бабой Ниной для других. Понимаешь?
Он задумался, потом важно кивнул:
— Ладно. Я тебе разрешаю.
Мы все засмеялись.
Чьей бабушкой быть
Прошёл год. Моя жизнь по‑прежнему делится на «до девяти» и «после девяти». Утром я еду к Тимке — он уже в сад ходит, я забираю его после обеда, мы гуляем, делаем домашние задания для малышни (да, у них и такое есть). Иногда я остаюсь ночевать, если Марина с Антоном уезжают. На дачу мы тоже ездили вместе — Тимка впервые видел корову вживую и решил, что она «слишком большая для молока».
По вечерам я возвращаюсь в свою маленькую квартиру. Лена стала приезжать чаще — не каждую неделю, конечно, но уже не раз в два месяца. Может позвонить просто так:
— Мам, как ты? Ничего не нужно?
Костя однажды привёз меня к себе в деревню на выходные. Мы с его женой переругались из‑за соли в супе, но это уже другая история.
Иногда я думаю: а что было бы, переедь я тогда к Марине и Антону насовсем? Может, было бы проще. Но проще — не всегда значит правильно.
Я нянчила чужого ребёнка, пока свои забыли, что у них есть мать. Но, наверное, это «чужой» ребёнок напомнил и мне, и им, кто я есть.
Теперь у меня два мира. В одном меня зовут «мам», в другом — «баба Нина». И в обоих я стараюсь быть не только удобной, но и живой.
А это, поверьте, в моём возрасте — самое трудное и самое важное.