Александр Анатольевич Ширвиндт был одним из последних, безусловных символов той самой старой, ушедшей московской интеллигенции, где алкоголь, закуски, разговоры и само застолье никогда не были банальным поводом выпить. Это был отдельный, сложнейший жанр искусства, акт высокого общения, окутанный иронией, дружбой и дымом неизменной трубки.
Застолья Ширвиндта, проходившие на московских кухнях, дачах, в номерах гастрольных гостиниц и знаменитом Доме актера, стали легендой театрального мира. В своей книге «Гараж. Автобиография семьи» Александр Анатольевич с неподражаемой усмешкой вспоминал быт советских рюмочных:
«Молодежь! Вы ничего не знаете! “В любой рюмочной…” Показываю... Порция была - крошечный кусочек».
Он умел превращать разговор о банке копеечной консервы в культурологическое событие, а к выбору «сорокаградусного напитка» подходил без снобизма, но с глубоким пониманием сути вещей.
Отношение к напиткам: «Культурно, спокойно, сорок градусов»
Ширвиндта невозможно представить в роли человека, бравирующего выпивкой, его всегда отличала колоссальная культура отношения к алкоголю. Александр Анатольевич категорически не признавал новомодных коктейлей, ликеров и сложных заграничных миксов. Предпочтение отдавалось чистым, понятным, проверенным временем вещам. Водке и хорошему коньяку.
Водка для него была главным, фундаментальным напитком русского застолья. Как истинный москвич старой закалки, он ценил её за честность. Спирт и вода. При этом в доме Ширвиндтов всегда ценились правильные домашние настойки, рецепты которых бережно передавались из поколения в поколение. Сын актера, Михаил Ширвиндт, вспоминал, как они вместе с отцом готовили фирменную хреновуху:
«Берете водку или разбавляете спирт, кладете туда хрен, почистили, и можно соломкой построгать. На глазок. Я добавляю еще острый перец, чеснок, укроп».
Такой напиток, настоянный в темном месте, не просто обжигал, он подготавливал организм к спектаклю, к долгой беседе, к жизни.
Коньяк Александр Анатольевич тоже уважал, но пил его по-особому, несуетливо, смакуя каждую каплю под неспешный разговор и ароматный табак. Выпивка для него никогда не была способом убежать от проблем, она служила катализатором той самой знаменитой московской беседы, когда за столом собирался «тот самый круг».
Закуски: величие баклажанной икры и «изжога абсолютная»
Гастрономические пристрастия Ширвиндта поражали своей простотой и советским лаконизмом. На его столе практически не бывало заморских деликатесов, он безвольно обожал простые, понятные продукты, которые прочно ассоциировались с актерской молодостью и гастрольными буднями. Главными фаворитами Александра Анатольевича всегда оставались баклажанная икра, сайра, соленые огурцы и, конечно же, килька.
О знаменитых советских консервах «Бычки в томате» Ширвиндт с иронией ворчал:
«Вот эти “Бычки в томате”, изжога начинается, уже когда открываешь банку».
Его давний друг Леонид Ярмольник как-то парировал, вспоминая, как съел такую банку в буфете телецентра с черным хлебом и потом шесть дней помнил об этой встрече из-за дикой изжоги. На что Александр Анатольевич, выдержав мхатовскую паузу, со вкусом заметил: «Но какая!». В этой короткой фразе весь Ширвиндт. Он понимал прелесть этой суровой, народной еды.
Особое место в его сердце занимала правильная домашняя баклажанная икра, которую готовили по старому семейному рецепту, рубя овощи вручную ножом, а не пропуская через мясорубку, чтобы сохранить текстуру. А простейший бутерброд, кусочек черного хлеба, кружок крутого яйца и сверху килька пряного посола, считался им эталоном закусочной мысли. Эти продукты постоянно всплывали в его рассказах, потому что за ними стояла история, эпоха, когда дефицитная жизнь давала мощный импульс энергии и заставляла ценить каждую мелочь.
Театральное братство: Сатира, Дом актера и посиделки до рассвета
Застолья Ширвиндта расцветали в кругу его легендарных друзей. Театр сатиры, ВТО, капустники - везде, где появлялся Александр Анатольевич, пространство вокруг него мгновенно превращалось в клуб единомышленников. Главным его соратником по застольному искусству на протяжении десятилетий оставался Михаил Державин. Их дуэт был неразлучен не только на эстраде, но и за скатертью.
Вокруг них крутился весь цвет эпохи: блистательный Андрей Миронов, Олег Табаков, понимавший толк в масштабных пирах. В этих компаниях не просто пили, там искрился юмор высочайшей пробы. Рождались байки, которые потом пересказывала вся Москва.
Александр Анатольевич обожал разыгрывать друзей. Чего стоит одна только история, когда они вспоминали, как напились после очередной премьеры, а наутро Ширвиндт с абсолютно каменным лицом уверял коллег, что никто ничего лишнего не говорил, хотя сам помнил каждую деталь.
Ушедший аромат московских кухонь
Манера общения Ширвиндта за столом была уникальной. Он никогда не повышал голоса, не суетился, говорил веско, с легкой хрипотцой. Его юмор строился на парадоксе и строгой самоиронии, которую он называл «спасением от всего, что вокруг». К своему солидному возрасту он относился с потрясающим, чисто философским спокойствием, замечая, что наступает время, когда с женщинами, увы, приходится просто дружить.
Вместе с Александром Ширвиндтом ушла на покой целая вселенная. Та самая вселенная старых московских кухонь, где сквозь плотный сигаретный дым звенели граненые рюмки, где до пяти утра спорили о поэзии и репетициях, а на закуску была лишь синеватая сайра из банки да четвертинка бородинского.
Это были времена, когда люди умели собираться не ради статуса, а ради самого процесса человеческого общения.