Стояние на тумбочке – самое непроизводительное и утомительное занятие, что я помню. Это (для тех, кто не служил) – дневальный в наряде по подразделению, дежурство по курсу. Три человека, плюс дежурный из сержантов. Сутки, разделенные на промежутки в два часа, которые каждый должен отстоять возле тумбочки у входа в помещение курса. Каждый, кроме дежурного, разумеется. Задача простая – стоять и стоять. Ну и вопить, если кто забрёл в наши пенаты: «Дежурный по курсу, на выход!» - это если вошедший оказался не пойми кем, и «Смирно!» - ну, это когда осчастливило своим визитом начальство.
Соответственно, дежурный бросает все свои немудрёные дела и бредёт к выходу, если поступила первая команда, или несётся жизнерадостным галопом с докладом о том, что происшествий не случилось, если вторая.
Твоя задача – просто стоять и не спать. Можно ли стоять и спать, спросите вы?Конечно можно. Легко. Спать, скажу я вам, можно всегда и везде, в любом состоянии и положении. Мы после трехкилометрового кросса в сапогах засыпали мгновенно. Пульс ещё стучит в висках, а ты, умывшись, уже ищешь, где бы прикорнуть.
Помню, в карауле, на первом посту, возле знамени училища, неожиданно очнулся под пристальным взглядом стоящего прямо передо мной дежурного по училищу подполковника Расковалова. Он, видимо, уже какое-то время стоял и внимательно всматривался в меня. Разговаривать с постовым ему так-то нельзя, поэтому он тихо-тихо прошептал: «Глаза открыты, но не пойму, спишь ты или нет. Если слышишь меня – моргни». Ну я и моргнул. И дежурный, успокоенный, пошёл по своим делам. Проснулся я, видимо, в самый нужный момент, а спал, получается, с открытыми глазами.
И вот стоишь ты на этой самой тумбочке (фигурально выражаясь, на самом деле стоишь рядом с ней, огнетушителем и оружейкой). Два часа. Потом твой товарищ по наряду, потом третий. Потом снова ты. Днём ничего, вполне сносно, приятели пробегают, словом-другим с ними перебросишься, что-то происходит, отвлекает. А вот ночью – беда. Скука. Стоишь, как истукан, думаешь о чем-нибудь, борешься с подступающей дремотой, вспоминаешь что-то. Время на часах над входом тянется едва-едва, совсем не движется. Застыло время.
Самые грустные часы в наряде перед рассветом, когда спать хотелось уж совсем невмоготу. Были и ночные часы полегче, сразу после отбоя и до часу-двух, терпимые.
И вот стою я как-то на этой самой тумбочке, мечтаю о чем-то, размышляю. Думаю, какое странное чувство юмора было у человека, придумавшего назвать сей пост «дневальным»? Это прямо насмешка какая-то. «Ночальный» было бы самое то. И тут звонок. Совершенно неожиданный для ночного времени. Телефон-то внутренний, училищный, от трехцифрового коммутатора. В такое время по нему звонили редко, только если, к примеру, помощником дежурного по училищу был кто-то с нашего курса, и он предупреждал, что дежурный вышел на свой ночной обход. Помощник в тот день был не наш и, следовательно, поводов для звонка не могло быть в природе. Поднимаю трубку, и первое, что слышу, сбивает с толку: «Привет! Скучаешь?».
Скучаю ли я? Я, вашу дивизию, так скучаю, как никто и никогда не скучал. Скучаю сильнее, чем товарищ Сухов в пустыне по своей Катерине Матвеевне. Неизмеримо сильнее скучаю.
Поперхнувшись от неожиданности, выдавливаю из себя: «Ну да, есть немного. А вы кто?». Весёлый девичий голос на том конце провода залился смехом: «А вот это тебе знать совсем необязательно! Я же не спрашиваю, кто ты и как зовут тебя?!».
Что сказать, логично. И вопрос мой действительно глупый – человек, позвонивший тебе глубокой ночью по внутриучилищной связи, уж точно сам объяснит причину. Чем меньше говоришь, тем лучше выглядишь– так учили нас. И не лезь с вопросами – пусть обратившийся к тебе сам всё скажет.
Я что-то промычал в ответ. И тут услышал уж совсем неожиданное: «А хочешь, спою?». Я чуть не упал. Неожиданно. Особенно учитывая время и общую обстановку. Но на том конце провода моего согласия, как оказалось, и не ждали. Стукнула телефонная трубка, аккуратно положенная, видимо, на пианино, и полетела мелодия. Лёгкая, задорная, с вариациями и импровизациями. Какая-то помесь джаза и бардовской песни, с какими-то явными еврейскими обобщениями. Кстати, не уверен сейчас, что знавал тогда понятие «бард».
Странная, очень необычная песня, совершенно непохожая ни на что из того, что мы слышали раньше, непривычная ни по тексту, ни по стилю, ни по исполнению. Великолепная, легчайшая игра на рояле, девчачий задорный развесёлый, но явно очень хорошо поставленный голос, и вот это вот:
Открылась дверь, и я в момент растаял
В прекрасной паре глаз бездонной глубины.
Диванчик плющ, болванчик из Китая
И опахало неизвестной мне страны…
Я замер, сел бы от неожиданности, если было на что (тумбочка не в счёт, видимо, специально, чтобы на ней не сидели, она была крайне неудобных расположения, высоты и конструкции).
А незнакомка на другом конце провода между тем закончила и спросила: «Ну что, нравится?».
Я, обескураженный столь неожиданным концертом, не нашёлся, что сказать. Впрочем, полуночная гостья и не нуждалась в моём одобрении, она была уверена в неотразимости своего таланта. И посему за этой песней последовали новые – «Червончики», «На улице Марата», «Извозчик», «Нинка» (и так далее, названия я-то сегодня пишу, знаю, а тогда я, естественно, понятия не имел, что это было).
Больше всего, помню, меня рассмешила её «Гоп-стоп». Вы только представьте себе: роскошный полёт (ну прямо в стиле Шарапова на блатной хате) фортепианных клавиш, залихватский насмешливый девичий голос с явно прослеживаемым нажимом на «Сэмэн» одесского разлива и с не менее явными интеллигентскими ленинградскими интонациями. Это было сколь необычно, столь же мило и уморительно.
Закончив вместе с Сэмэном разборки с предательницей, незнакомка чем-то щёлкнула (наверное, закрыла крышку рояля или пианино) и сказала: «Ну всё, я устала. Спокойной ночи! Удачи тебе, курсант!».
«Нет, нет, не клади трубку. Кто ты? Откуда? Откуда у тебя этот телефон? И что это за песни?»
Но она рассмеялась одновременно мягко и звонко: «Зачем тебе? Разве тебе недостаточно того, что я сделала? Что ты ещё от меня хочешь? А песни это нашего ленинградского автора и певца Розенбаума, я с ним немного знакома». В это время как раз подошёл наряд менять меня, но я замахал рукой: «Идите, идите, спите, я ещё постою». Сменявший меня дневальный весьма и весьма удивился моему желанию поскучать на тумбочке ещё какое-то время, но решил не искушать судьбу, тут же исчезнув в своей комнате – ну, а вдруг я передумаю.
Но я напрасно рассчитывал на что-то. Спев по моей настоятельной просьбе ещё пару песен, девушка попрощалась со мной и положила трубку. Как мне показалось, попрощалась тепло и как-то по-свойски, по-дружески. Назвать себя, дать свой телефон или адрес отказалась категорически.
Вот так и закончилась наша мимолетная встреча. Я, как и все мы, ходил в эти наряды ещё не раз, но никто больше не звонил. Я никому о своей ночной собеседнице не рассказывал, берёг это впечатление, наверное, боялся расплескать его в пересказах, что ли.
А через какое-то время пошёл по училищу слух, что звонила ночью кому-то неведомая девушка, пела и играла. Методом анализа и исключения курсантская братия предположила, что, вероятнее всего, это была дочь одного из начальников кафедры, студентка консерватории. Но она на контакт больше ни с кем не выходила, и никто с ней больше не общался.
Вот так и осталась в моей памяти эта ночь как одно из самых необычных и удивительных событий жизни.
Кто ты на самом деле, ночная консерваторка? Где ты сейчас? Может, поёшь или играешь в Лондоне или Париже? А может, именно ты играла в оркестре в «Доне Паскуале», на которого мы ходили в Мариинку недавно?
Но где бы ты ни была, кем бы ты ни стала, спасибо тебе за тот незабываемый ночной концерт, за твой милый насмешливый голос, за твой рояль, за Розенбаума, наконец. А тогда только где-то через полгода дошли до нас его первые песни. И уже потом, много позже мы узнали "Глухарей", "Утиную охоту", "38 узлов", "Марк Шнейдер был маркшейдер..."...
Я думаю, в таком исполнении его никто не слышал. Он был великолепен. Я нечасто слушаю музыку, но почему-то мои девчонки всегда знали, что в числе моих любимых авторов и певцов – Розенбаум, а любимая песня – «Вальс-бостон».
Спасибо тебе, консерваторка …