Анатомия девичьих трагедий
У всякого порядочного женского комплекса, если покопаться, непременно найдётся родословная. Не просто так он появился вчера к обеду, а вырос, как лопух у забора: сначала проклюнулся где‑то в детстве, потом окреп в подростковом возрасте, а дальше уже живёт себе, распускает листья и портит настроение в самые неподходящие минуты.
Я родилась и выросла в посёлке городского типа возле большого южного города Тихорецка, где пыль летом тёплая, абрикосы и сливы падали на дорогу без всякого спроса, а чужие сады казались куда щедрее собственных.
У нас, девчонок, тогда почти у каждой был свой личный недостаток, любовно выношенный и тщательно преувеличенный. Мне, например, не нравился нос. Не то чтобы он был страшный, совсем нет. Нос как нос, добротный, на совесть сделанный. Но мне непременно хотелось, чтобы он был вздёрнутый, лёгкий, как у киношных красавиц. Я работала над ним: клеила полоску лейкопластыря к переносице, чтобы он понимал нужное направление, с надеждой, а вдруг…
Другой мой комплекс – добротные бедра, у подружек были худые, у меня – наливные… Но в четырнадцать лет нормальных ног не бывает. Либо они тебе кажутся толстыми, либо слишком длинными, либо короткими, либо колени неправильной конструкции. Моя подружка Татьяна, например, тоже боролась за «правильные» ноги: между колен зажимала бутылку и бинтовала их в надежде, что выправятся. У другой торчали уши… Однажды я зашла к ней без стука и застала её в поистине хирургическом состоянии: голова перемотана бинтом, уши прижаты.
У моей сестры была своя трагедия: веснушки. Конопатая, как скворчиное яйцо. Она находила в журналах «Работница» и «Крестьянка» народные рецепты и мазала лицо то огурцом с петрушкой, то клубникой со сметаной. Но мы жили на Кубани – солнце тут круглый год. Веснушки только злились и лезли ещё гуще. Так что над комплексами мы работали деятельно: ведь, как известно, надежда умирает последней…
Но главный мой комплекс вырос из одной истории, случившейся, когда мне было четырнадцать лет. С тех пор короткие юбки стали для меня запретом. И хотя теперь, спустя много лет, я понимаю, что история была, в сущности, смешная, а местами даже дурацкая, тогда она ударила в самое чувствительное подростковое место…
Когда черешня крупнее совести
Это было в конце мая. Мы заканчивали девятый класс, готовились к экзаменам, жили в пригороде, а в школу ездили в Тихорецк. Иногда на автобусе, иногда пешком, если день стоял хороший. Дорога в несколько километров петляла через дачные массивы и поля, пахнущие пылью и медуницей.
На Кубани конец мая – это старт «черешневой лихорадки». Воздух становится липким и сладким, а сама природа будто подмигивает: «Ну что, девчонки, пора за приключениями?» Дома у нас росло всё: вишня, абрикосы, персики, тяжёлый медовый тутовник, яблоки… Но вот черешни было мало. А как известно, в чужом саду и ягода крупнее, и косточка мельче.
В тот день я была особенно довольна собой: на мне впервые была короткая юбка. Не вызывающая, нет – просто клетчатая, в складку, сантиметров на десять-пятнадцать выше колен. Сейчас в таких ходят героини сериалов с ангельским видом, а тогда для меня это был почти гражданский подвиг и вызов общественности.
И тут кто‑то пустил слух: в садоводческом товариществе созрела черешня – просто загляденье! Крупная, тёмная, как спелая слива. Мы с закадычной подружкой Танюшкой (у которой периодически бинтовались ноги) переглянулись. Мы были комсомолки, активистки, положительные девочки. Учились без троек. Но положительность имеет свойство улетучиваться, когда на горизонте маячит запретный плод.
Дачи встретили ягодным буйством: жёлтая, розовая, красная... Сначала мы осторожничали, работая под «мелких любительниц ботаники»: срывали по паре ягод с веток, свисающих через забор, хихикали и испуганно оглядывались. Но потом увидели Его. Дерево-искушение. Оно стояло в глубине двора, отяжелевшее от почти черных, глянцевых плодов размером с грецкий орех. Ягоды тянули ветки к земле, выглядя вызывающе и даже неприлично.
Перелезала я через забор с грацией раненого кузнечика – всё-таки короткая юбка и кража плохо сочетаются в одном ансамбле. Но жадность придает ловкости. Дорвавшись до дерева, мы забыли о приличиях… Заповедь «не укради» мы, конечно, знали. Но ворами в полном смысле этого слова не были. То была не кража ради наживы, а детский, почти стихийный порыв… Ели быстро, захлебываясь сладким соком, а потом решили набрать «трофеев» с собой. Увлеклись так, что не заметили: домик при саде (а точнее, добротный особняк, который мы в упор не видели за листвой) оказался не простым, а «начальственным».
«А ну, стоять, воровки!» – рявкнул бас сторожа прямо у нас за спинами. У него в руках было ружьё… Сторож – монументальный дядька с лицом цвета перезрелого помидора – сгрёб нас за шкирки, как нашкодивших котят. Он смачно цедил слова по телефону: «Алё, дежурный? Принимай расхитительниц социалистической собственности…»
От комсомола до конвоя
Милиционеры прибыли на дребезжащем «уазике». Дверь с лязгом отворилась, и нас, расхитительниц, бесцеремонно затолкали внутрь. Мы оказались в кутузке – тёмном, гулком, железном нутре машины, пахнущем бензином и чужим страхом. Сидя на лавке, тряслись от каждого толчка и липкими от сока пальцами давились черешней. Ели вместе с косточками. В детской голове пронеслась паническая мысль: вдруг будут взвешивать краденое для протокола? А вес косточек – это не вес ягод!
Но до самой милиции нас не довезли. Остановились на полдороге, высадили. Стали составлять протокол. Их было двое. Один, молодой, с тонкими усами и фуражкой, съехавшей набекрень, молчал. Второй – постарше, грузный, с отёкшим, невыспавшимся лицом. Он-то и навис надо мной.
– А это что за дылда? – спросил он, окидывая меня взглядом. – Юбку надела короткую. Голыми ляжками сверкаешь! Да как тебе не стыдно!
Я стояла и горела. Лицо, шея, уши – всё пылало. Я сжалась, втянула голову в плечи, хотела провалиться сквозь землю. Никогда в жизни ни один мужчина не говорил мне так про мои ноги. А уж тем более – с таким презрением.
Он писал протокол и цедил:
– Комсомолки, называется. Воровать лазают. Ещё и вырядились, как…
Я не слушала дальше. В ушах стучало. «Дылда», «ляжки», «стыдно». Эти слова врезались в меня, как ржавые гвозди. Странно устроена память. Казалось бы, в той истории главное – милиция, протокол, страх, стыд перед родителями, возможность огласки в школе. А запомнила я именно эти слова. Не про черешню. Не про проступок. Про юбку. Про ляжки. Про то, что моё тело, оказывается, можно вот так взять и выставить на посмешище одним чужим ртом.
Дядя Валя и незакрытый гештальт
Домой я пришла убитая. Мама сразу заподозрила неладное. Я погрузилась в глухую трёхдневную тишину. Еда казалась ватой, сон не шёл, я просто смотрела в одну точку за окном, прокручивая в голове унизительную сцену и наше ужасное будущее. Подружка Танька держалась не хуже – мы обе ушли в глухую оборону.
На третий день плотину прорвало. Рыдая, захлёбываясь словами, я рассказала маме всё. Матушка не ругала, но и не хвалила. Сказала только тихо: «В моё время тоже всякое бывало. У всех».
А потом она позвонила Валентину Львовичу – нашему бывшему соседу и, по счастливому совпадению, подполковнику милиции. Дядя Валя назвал свою дочку Леной в мою честь, считал меня образцовой девочкой и был обязан за то, что я возилась с его сыном. Он искренне удивился, что на нас вообще успели «что-то завести», и тихо и незаметно «замял» нашу историю, пока она не разрослась до школьного позора. «Если б это были простые люди, – объяснил он маме, – ничего бы не было. А девчата на дачу к большому начальнику залезли».
Формально всё кончилось благополучно. Никого не посадили. Репутация устояла, хоть и покрылась трещинками, заметной лишь нам с Танькой. Можно было бы выдохнуть.
На мою любовь к черешне инцидент не повлиял. А вот с короткими юбками было покончено. Навсегда. Как отрезало. Я не носила их ни в десятом классе, ни в институте, ни потом, когда уже можно было иронизировать над собой. Первая так и осталась последней.
Говорят, психика подростка – хрупкая вещь, как тонкое стекло. Одно неловкое, брошенное свысока слово – и вот она, трещина. Снаружи незаметная, она навсегда меняет то, как ты видишь своё отражение. Никто больше никогда не говорил мне ничего подобного. Наоборот, с годами выяснилось, что ноги у меня вполне достойные, а муж и вовсе уверяет, что они – произведение искусства (мужья, конечно, люди заинтересованные, но всё же).
Теперь, когда мне далеко не четырнадцать, я смотрю на ту девочку в клетчатой юбке с нежностью и уважением. Она была смелой: для приличной комсомолки надеть дерзкую юбку и полезть в чужой сад – почти двойной дебют. Она была сильной: выдержала удар, будучи уверенной, что такой позор пережить невозможно. И несмотря на все комплексы, она выросла и научилась над собой смеяться.
Хотя, если быть до конца честной, тот гештальт так и висит в воздухе. Видно, некоторые двери в прошлое проще обойти, чем пытаться снова распахнуть. А черешню я люблю. Очень. Особенно раннюю, тёмную, сладкую. Только покупаю её теперь исключительно за деньги и с таким выражением лица, будто плачу не за ягоды, а за восстановление доб-рого имени.
А.Лёвина