Казалось, Андрея Кузичева выбрали на заглавную роль по ошибке. И удержаться от сравнения было невозможно: Юрий Яковлев, Иннокентий Смоктуновский и Борис Плотников, Евгений Миронов и Виталий Егоров – актёры с иной психофизикой и театрально-неврастенической доминантой. Но ближе к концу спектакля стало понятно, что Кузичев – вполне достоверный Мышкин, только с поправкой на наше время. Без поправки – для этого героя Достоевского актёр «переоснащён»: скорость и динамика, фигура и осанка, манера двигаться и говорить выдают в нём нормального человека нашей эпохи, да даже голос и дикция чересчур современны. Возможно, многое должна была исправить мимика, но до последних рядов амфитеатра она ожидаемо не дотянулась.
Поправку на время Сергей Тонышев не возвёл в абсолют, но внедрил аккуратно и равномерно по всей постановке – без тотального осовременивания и подмены эпох. Герои живут в литературной реальности Достоевского, но ведут себя и легко опознаются как люди из сегодня. Например, некоторые выходки сестёр Епанчиных – даже и на теперешний либеральный родительский взгляд – переходят всякие границы.
Сценография (Филипп Шейн) и костюмы (Мария Боровская) подтянулись под заданные обстоятельства: сохранили классическое изящество и элегантность, но отказались от канонической достоверности и перегруженности деталями. Видеопроекции (Алан Мандельштам) и музыка (Георгий Мнацаканов) транслируют стиль и эстетику современности, но вместе с тем встраиваются в прошлое без конфликта или внутреннего отторжения. Денис Солнцев искусно, мастерски точно поработал со светом: в контексте материала и протагониста сценическая игра света и тени исполнена особого смысла.
«Идиота» Тонышев поставил как житие одного странного, но бесконечно светлого человека. Неслучайно в начале спектакля герой выходит из тёмного зала на сцену и сливается с ярким лучом софита. Но князь Лев Николаевич Мышкин не источник света: не пламя, не свеча, не спасительный маяк. Он, скорее, бабочка – прекрасная, трепетная, ангелоподобная. Выпорхнула из райского швейцарского кокона и полетела к свету, а оказалась в адском Петербурге, где таким хрупким существам холодно и воздух не пригоден для дыхания.
Бабочка, сачки и резвящиеся условные ребятишки в белых одеждах действительно появляются на сцене, и их легко принять за визуализацию припадка, провала в сознании. Но интереснее другое: они воссоздают в постановке мир детства, столь важный для понимания философии Достоевского и миссии главного героя. История швейцарской лечебницы, Мари и дружбы с местными детьми не попала в инсценировку, но реализовалась в этом «детском мире» невероятно красиво и метафорически чисто.
Святая простота Мышкина – не идиотизм, не душевная болезнь, не ментальный недуг, а врождённая, Богом данная способность сохранять свою сущность, не прикрываясь личностью (как тут не вспомнить Гурджиева). И привилегия эта доступна лишь маленьким детям и редким взрослым, достигшим полного пробуждения, освободившимся от иллюзий и искажений. Фигура князя – послание, «будильник» для петербуржцев XIX века (и пуш-уведомление для нас сегодняшних): замри, вспомни себя, оборви механический поток привычных действий. Через своего Мышкина Тонышев будто позволил Достоевскому испытывать простые чувства, чтобы снять заклятие «глубокой психологической прозы» и поговорить о сложном и важном на интуитивно понятном языке.