— Валентина Сергеевна, ну что вам стоит? Человек пожилой, ноги больные, — проводница говорила сладко, с той особой интонацией, от которой сразу понятно: не просит — давит. — Уступите дедушке нижнюю.
Валя подняла взгляд от сумки. Дедушка стоял в проходе — бодрый, румяный, с кожаным саквояжем в руке. Лет семидесяти, не больше. В начищенных туфлях. Ноги больные — как же.
— У меня двое детей, — сказала Валя. — Мы едем сутки.
— Ну и что, дети молодые, залезут на верхнюю!
Сашка дёрнул её за рукав.
— Мам, я могу наверх.
— Тихо, — она не отрываясь смотрела на проводницу. — Я эту полку брала за три месяца. Специально.
— Валентина Сергеевна...
— Откуда вы знаете моё имя?
Проводница чуть замялась. Дед кашлянул в кулак, посмотрел в окно. Валя всё поняла — договорились заранее, пока она была в туалете.
— Мама, ладно уже, — шёпотом сказала Катька, дочь, двенадцать лет, вечно стыдящаяся всего на свете. — Люди смотрят.
Люди и правда смотрели. Тётка с третьего купе уже вытянула шею. Валя почувствовала, как к лицу поднимается жар — не от стыда, от злости. Но Катька смотрела на неё такими глазами, что она выдохнула.
— Хорошо. Берите.
Дед немедленно оживился.
— Вот и славно! Вот и по-людски! — он уже ставил саквояж, уже снимал пиджак. — Молодая ещё, на верхней-то покрепче спится!
Валя промолчала. Закинула сумку на третью полку, помогла Сашке — восемь лет, не альпинист пока.
Поезд тронулся.
Дед внизу немедленно достал термос, бутерброды в фольге и телефон, из которого полилось что-то бодрое без наушников.
— Громковато, — сказала Валя сверху.
— А? — он не обернулся.
Катька толкнула её локтем: не надо, мол.
В восемь вечера дед попросил у проводницы чай, долго, обстоятельно рассказывал ей про свои путешествия. В девять велел Сашке убрать ноги — тот свесил их с верхней полки. В половине десятого включил фонарик телефона прямо под Валиным матрасом — что-то искал в саквояже.
— Вы поспать нам дадите? — не выдержала она.
— Сейчас-сейчас, одну минуточку.
Минуточка растянулась. Сашка всё равно уснул, как всегда — мгновенно и везде. Катька читала в наушниках. Валя лежала, уставившись в потолок вагона, и думала: зачем. Зачем уступила. Ради чего.
В одиннадцать дед громко высморкался, поворочался, устроился. И — затих.
Валя закрыла глаза. Вот и всё, может, теперь...
— Девушка, — раздалось снизу. — Вы не спите?
Она не ответила.
— Девушка, у вас случайно таблетки от давления нет? Своих не взял, а что-то прихватило.
Валя свесилась вниз. Дед сидел, держась за край полки, лицо в полутьме казалось серее, чем днём.
— Какое давление обычно?
— Да высокое. Сто семьдесят на сто, бывает.
Она слезла. Порылась в сумке — валерьянка, пластырь, активированный уголь. Гипертоникам это как мёртвому припарка.
— Нет у меня нужного. Проводницу позвать?
— Да неловко беспокоить.
— Меня беспокоить — ловко, а проводницу — нет?
Дед посмотрел на неё. Помолчал.
— Резонно, — сказал он вдруг совсем другим голосом. Без той сладкой бодрости. — Извините.
Она не ожидала. Стояла в носках на холодном полу, смотрела на него.
— Сами дойдёте или позвать?
— Дойду.
Он встал, побрёл по вагону. Валя забралась обратно, натянула плед до носа. Через десять минут он вернулся, лёг, больше не шумел.
Но она теперь не спала сама.
Лежала и думала про маму — та всегда уступала. В автобусе, в очереди, за столом. Всю жизнь уступала, а в семьдесят три осталась одна в двушке на окраине и говорила: главное — люди не обижаются. Как будто это награда.
За окном мелькали огни какого-то полустанка. Сашка во сне засопел, перевернулся. Катька давно спала — наушники съехали, книжка закрылась сама.
Валя смотрела в темноту и чувствовала что-то тяжёлое, без названия. Не злость уже. Что-то старше.
Утром дед был уже прежним.
— Девушка, вы чай будете? У меня термос хороший, настоящий, не этот вагонный бурдамага!
— Нет, спасибо.
— Зря. Жена клала шиповник с мёдом, я рецепт запомнил.
— Жена? — Катька уже не спала, сидела, болтала ногами.
— Катерина, — одёрнула Валя.
— Ничего, ничего. — Дед открыл термос, налил себе. Пар пошёл густой, пахнуло чем-то тёплым. — Два года как нет её. Вот еду к сыну, он в Саратове. Зовёт переехать.
— А вы не хотите? — Катька смотрела прямо, без церемоний.
— Хочу не хочу — какая разница. — Он усмехнулся, но невесело. — В моём возрасте, дочка, хотеть — это роскошь.
Валя достала бутерброды, раздала детям. Себе отрезала хлеб, намазала масло. Дед деликатно отвернулся к окну.
— Как вас зовут? — спросил Сашка с набитым ртом.
— Николай Петрович.
— А вы правда больной или прикидывались?
— Сашка! — Валя едва не поперхнулась.
— Вопрос честный, — сказал Николай Петрович серьёзно. — Наполовину прикидывался. Ноги у меня действительно болят. Но дойти до своей полки вполне мог. Привычка — всегда лучшее брать. Старая привычка, нехорошая.
Молчание получилось неловкое.
— Ладно вам, — сказала Валя. — Проехали.
— Не проехали. — Он повернулся к ней. — Вы всю ночь не спали из-за меня. Я слышал.
— Откуда знаете?
— Сам не спал. У меня после давления всегда так.
За окном тянулись поля, редкие лесополосы, столбы. Сашка уже куда-то убежал — познакомился с мальчиком из соседнего купе, это дело пяти минут. Катька снова уткнулась в книгу.
— Куда едете? — спросил Николай Петрович.
— К маме. Она болеет.
— Серьёзно?
— Серьёзно.
Он кивнул. Налил ещё чаю, на этот раз молча протянул кружку ей. Она взяла. Чай был хороший — густой, с кислинкой шиповника.
— Муж не едет?
— Нет мужа.
Больше он не спрашивал. Они сидели, пили чай, смотрели в окно. Снаружи начинался дождь — редкий пока, нехотя.
Потом проводница принесла постельное, что-то уронила в соседнем купе, там загалдели. Сашка примчался с криком, что видел зайца в поле — все не поверили, он обиделся. Катька заступилась за брата.
Всё шло обычно, по-вагонному. Но что-то между ними четырьмя в купе уже сдвинулось — незаметно, без объяснений.
На второй остановке в купе заглянула женщина.
Лет пятидесяти, в шёлковом шарфике, с маленьким чемоданом на колёсах. Посмотрела на нижнюю полку, на Николая Петровича, сверилась с билетом.
— Простите, вы на тридцать седьмом месте?
— На нём, — сказал дед.
— Это моё место.
Тишина получилась звонкая. Валя медленно опустила кружку.
— Как ваше? — Николай Петрович достал билет, посмотрел. — У меня тридцать восьмое.
— Вот и я о том же.
Он поднялся — без спешки, с достоинством. Сел на своё тридцать восьмое. Верхнее. Посмотрел на Валю. Она смотрела на него. Катька за книгой перестала дышать.
— Ну вот, — сказал он тихо. — Бумеранг.
Валя не ответила. Женщина в шарфике раскладывалась деловито, без лишних слов — повесила пальто, поставила чемодан, достала журнал.
— Вам помочь? — спросил Николай Петрович.
— Не надо, я сама.
Он сидел на краю верхней полки, ноги свешены вниз, и вид у него был такой, что Вале стало не по себе. Не торжество она ожидала почувствовать. А почувствовала что-то другое — тупое, неприятное.
— Залезете? — спросила она.
— Залезу, не впервой.
Но не лез. Смотрел в окно на перрон, на бегущих с сумками людей. Дождь к тому времени разошёлся по-настоящему.
— Николай Петрович, — позвал Сашка. — А вы правда в Саратов насовсем?
— Правда.
— А квартиру свою кому?
— Сашка, — одёрнула Валя.
— Нет, пусть. — Дед усмехнулся. — Государству, выходит. Там коммунальная, соседи. Никому не нужна особо.
— Жалко.
— Не жалко. Жалко другое.
— Что?
Он помолчал.
— Что привык всю жизнь вперёд лезть. Локтями. А теперь некуда особо лезть, а привычка осталась. Смешно, наверное.
— Не смешно, — сказал Сашка совершенно серьёзно.
Женщина в шарфике шуршала журналом. За окном перрон кончился, пошли пригороды.
— Залезайте уже, — сказала Валя. — Я помогу.
— Не надо.
— Надо. Ноги у вас болят, вы сами сказали. — Она встала, подставила руку. — Сашка, отойди.
Он поморщился, но руку взял. Забрался — тяжело, медленно. Лёг, уставился в потолок.
— Спасибо, — сказал в потолок.
— Пожалуйста.
Валя убрала сумку, села к окну. Дождь колотил в стекло. Катька незаметно придвинулась к ней, прислонилась плечом — молча, по-кошачьи.
Женщина в шарфике отложила журнал.
— Вы до Саратова? — спросила она у Вали.
— Нет, раньше.
— Я до Саратова, — сказал сверху Николай Петрович.
— Я знаю, — сказала женщина. — Я тоже.
Пауза вышла странная.
— Людмила, — представилась она.
— Николай.
Валя покосилась на Катьку. Та смотрела в потолок с видом человека, который читает очень интересную книгу прямо в воздухе.
— Мам, — шёпотом. — Вот это поворот.
— Тихо, — тоже шёпотом.
Сверху Николай Петрович кашлянул.
— Людмила, у вас случайно нет таблеток от давления? Своих не взял.
Женщина помолчала секунду.
— Есть. Какое давление обычно?
— Сто семьдесят на сто, бывает.
— Энап подойдёт?
— Подойдёт.
Она встала, достала из сумочки таблетку, протянула наверх. Рука — его рука — взяла. Пальцы на секунду задержались.
— Спасибо.
— Пейте с водой.
— Знаю.
Валя смотрела в окно. Дождь не унимался. Где-то за серыми полями была мама — в своей двушке на окраине, с давлением, с усталостью, с привычкой говорить: главное, люди не обижаются.
Она достала телефон. Набрала.
— Мам, мы едем. Часа через три будем... Нормально всё, нормально. Дети спят... Нет, я не сплю. Я смотрю в окно.
На их станции дождь уже кончился.
Валя собирала сумки, Сашка натягивал куртку в рукав не с той стороны, Катька молча помогала ему, без слов, как старшие и делают.
— Удачи вам, — сказал Николай Петрович сверху.
— И вам. — Валя застегнула молнию. — Не забудьте таблетки купить в Саратове.
— Не забуду. Там теперь напомнят, может.
Людмила за журналом чуть улыбнулась — не подняла взгляда, но улыбнулась. Валя это видела.
— Николай Петрович, — Сашка остановился в проходе, — а вы нам напишите? Мама, дай ему телефон.
— Сашка...
— Ну мам. Он же один едет.
Николай Петрович смотрел на мальчика сверху. Молчал секунду.
— Запиши, — сказал он и продиктовал номер.
Сашка внёс в телефон, высунул язык от старания. Написал: Дед Коля из поезда.
— Готово.
— Герой, — сказал Николай Петрович.
На перроне пахло мокрым асфальтом и какой-то едой из привокзального киоска. Сашка сразу потащил к ларьку с пирожками. Катька держала его за капюшон.
Валя поставила сумку, обернулась на вагон. В окне купе никого не было видно.
Она постояла секунду.
Вспомнила, как ночью не спала и думала про маму — про всю эту жизнь в уступках, которая ничем хорошим не кончилась. Думала: никогда так не буду.
А потом дала таблетку. Помогла залезть. Налила чаю.
Не потому что слабая. Просто иначе не умеет.
Может, это и есть та самая разница — между уступать из страха и делать из своего.
Сашка прибежал с пирожком, сунул ей в руку — горячий, в масле.
— Держи, мам. Ты не ела с утра.
Она взяла. Откусила.
— Пойдёмте, — сказала Катька. — Бабушка ждёт.
Они пошли втроём через перрон — мимо луж, мимо скамеек, мимо старика с газетой. Валя жевала пирожок и думала, что позвонит маме прямо сейчас, не доходя до стоянки такси.
Телефон уже был в руке.