В эмигрантских салонах Парижа его считали холодным, надменным барином, который смотрит на коллег по перу исключительно свысока и ценит каждую копейку.
Молодые авторы трепетали перед его ледяным, пронизывающим взглядом, а ядовитые дневниковые записи писателя заставляли смертельно обижаться даже давних друзей.
Казалось, этот человек выстроил вокруг себя неприступную крепость из эгоизма, гордыни и строгого расчёта. Однако, получив главный литературный куш планеты, этот «жестокий аристократ» в одночасье превратился в самого доверчивого, расточительного и безотказного чудака Европы.
Уж вы мне поверьте, русская эмиграция первой половины тридцатых годов являла собой зрелище глубоко трагическое, но временами удивительно нелепое.
Великая депрессия безжалостно накрыла благополучную Европу, спровоцировав тяжелейший экономический кризис во Франции и лишив несчастных изгнанников последних иллюзий.
Бывшие гвардейские офицеры, титулованные потомственные дворяне и седовласые профессора престижных императорских университетов теперь массово крутили баранки парижских такси или уныло гнули спины у громыхающих конвейеров завода «Рено».
На этом мрачном сером фоне фигура Ивана Алексеевича Бунина стояла особняком, раздражая одних и даруя слабую надежду другим.
Автор пронзительных «Окаянных дней», покинувший разорванную в клочья большевиками Россию в 1920 году на переполненном французском пароходе, хранил в памяти каждую крупицу национальной катастрофы.
Признаться, я и сам не раз поражался тому, с какой почти физиологической, животной брезгливостью этот барин описывал новую советскую реальность.
В его дневниках то и дело мелькали хлёсткие, ядовитые определения вроде «каторжные хари» или «дикая, злобная орда». Писатель искренне ненавидел насаждаемый на родине строй и часто повторял в кругу близких знакомых: «Какая это скверна — советский человек».
Он категорически отказывался принимать новую эпоху, бережно упаковывая осколки дореволюционного дворянского быта в безупречные, звенящие строки своей прозы.
В декабре 1933 года встретил русского изгнанника пушистый праздничный снег, парадные огни стокгольмских витрин и оглушительный мировой триумф.
Подумать только, впервые в истории планеты главная литературная корона досталась литератору, у которого не было даже собственного гражданства, а вместо паспорта в кармане лежал сомнительный беженский документ.
Шведский король Густав V с величайшим почтением жал руку писателю во фраке, вручая ему золотую нобелевскую медаль и заветный диплом лауреата.
В эти торжественные минуты на банкете шведы восторженно шептались об изысканном аристократизме Бунина, а обнищавшие эмигранты в зале искренне плакали от гордости за попранную, но не сдавшуюся русскую словесность.
На руках у триумфатора оказался чек на умопомрачительную по тем временам сумму величиной почти в 715 тысяч французских франков. Казалось бы, живи теперь безбедно, забудь про вечные долги и обеспечь себе тихую старость в уютном собственном доме где-нибудь на Лазурном берегу (что по тем временам было сродни сказочному богатству).
Иван Алексеевич, однако, радовался этому триумфу со странной, горькой оглядкой, словно предчувствуя скорый финал праздника.
Писатель зафиксировал в личном дневнике в этот переломный ноябрь емкие пророческие слова: «Я богат... Но это ненадолго, я знаю себя».
Он понимал свою фатальную неспособность удерживать материальные блага, но даже близко не догадывался, насколько стремительным окажется его грядущее финансовое пике.
Вернувшись из заснеженной и сытой Швеции обратно в Париж, новоиспечённый лауреат моментально угодил в бурлящий, клокочущий котёл эмигрантской зависти. Настоящий террариум единомышленников распахнул свои объятия для новоявленного богача.
Дмитрий Мережковский, считавший себя главным интеллектуальным столпом мыслящего Парижа, устроил Бунину тяжелую кулуарную сцену. Он яростно требовал отдать ему ровно половину премии, заявляя, что они обязаны делить всё поровну ради общего долга перед русской культурой.
Мережковский напоминал о давнем «джентльменском соглашении», согласно которому тот из них, кто первым получит Нобелевскую премию, обязуется содержать проигравшего коллегу.
Бунин лишь брезгливо морщился, глядя на эти истеричные нападки старого товарища. Супруга Мережковского, Зинаида Гиппиус, источала изысканный яд в парижских салонах. Поправляя лорнет и высокомерно щурясь, она зло иронизировала перед гостями, что премию Бунину дали за стилизацию старой России, а не за живое, новое слово.
За мраморными ресторанными столиками на Монпарнасе Бунин тоже далеко не всегда стремился соблюдать светские приличия. Он сидел, вальяжно откинувшись на спинку стула, поигрывал рюмкой ледяной водки и раздавал такие хлёсткие, уничтожающие оплеухи бывшим коллегам по Серебряному веку, что у случайных слушателей дух захватывало (дамы падали в обморок и не всегда притворно).
Из его застольных реплик и дневниковых записей парижского периода можно было составить целое кладбище разрушенных авторитетов.
Когда один начинающий поэт робко поинтересовался у мэтра, неужели молодые гении ему теперь совсем не указ, Бунин лишь хмуро взглянул на собеседника из-под густых бровей. Настойчиво постучав пальцем по скатерти, он веско заявлял, что Блок нестерпимо глупый поэт, Горький - чудовищный пошляк, а Есенин - сусальный самородок с умом подьячего.
После тяжёлой паузы писатель неторопливо пригублял водку, аккуратно вытирал усы накрахмаленным белоснежным платком и добавлял, что Маяковский и вовсе являлся самым низким, самым циничным хулиганом во всей истории отечественной словесности.
Особую, почти болезненную творческую ревность стареющий мастер испытывал к набиравшему силу Владимиру Набокову, в котором безошибочно угадывал опасного конкурента.
Во время их знаменитой встречи в уютном ресторанчике на тихой парижской улице Пасси в 1936 году Бунин, привыкший к безоговорочному преклонению молодежи, менторским тоном поучал собеседника. Он снисходительно подчеркивал своё превосходство в знании языка и пенял Набокову на слишком вычурный стиль, за словесными кружевами которого якобы нет подлинной русской земли.
Набоков же, обладавший не менее скверным и надменным характером, небрежно крутил в длинных пальцах вилку и язвительно парировал каждую реплику старшего коллеги. Ссора вышла тихой, изящной, но смертельной.
Расплатившись по счету, они отдалились друг от друга, а глубоко уязвленный Иван Алексеевич позже оставил в своих дневниковых записях крайне резкие отзывы о Набокове, раз за разом критикуя его литературные приемы и называя их обыкновенным «фокусничеством».
Но если в сугубо творческих, литературных вопросах Бунин оставался безжалостным и желчным критиком, то перед лицом подлинной чужой нищеты вся его надменность мгновенно испарялась.
Переехав на арендованную виллу «Бельведер» в Грассе, лауреат открыл невиданный по масштабам аттракцион глупого, беззащитного сострадания. Почтовый ящик писателя буквально трещал по швам, туда ежедневно приходило до двухсот писем со всех уголков расколотого изгнанием русского мира.
Обнищавшие матери голодающих семейств, недоучившиеся чахоточные студенты, безумные изобретатели, вдовы белых полковников и просто профессиональные привокзальные попрошайки умоляли о немедленном спасении.
Иван Алексеевич совершенно не умел считать эти проклятые шведские и французские франки. Вера Муромцева-Бунина в своих воспоминаниях с горечью отмечала практическую беспомощность мужа, сокрушаясь, что Ян совершенно потерял голову от этих денег, раздавал франки первому встречному, у кого в глазах стояли слезы, и защитить его от жуликов было просто невозможно.
Около сто двадцати тысяч франков утекли из нобелевского фонда в первые же недели наличными купюрами, без всяких расписок, проверок или разумного счёта.
Когда Вера Николаевна устало сообщала мужу, что в переднюю снова пришел очередной проситель из какого-нибудь союза и требует несколько тысяч на издание патриотической брошюры, писатель лишь раздраженно отмахивался.
Он тут же лез в глубокий карман потертого пиджака и просил жену отдать посетителю всё, сокрушаясь, что у того в подвале голодают дети, а сами они как-нибудь проживут.
Остаток некогда огромного капитала добили предприимчивые международные авантюристы. Они подсунули доверчивому, ничего не смыслящему в бизнесе барину проекты вложений в фиктивное нефтяное предприятие и какое-то заведомо проигрышное эмигрантское издательство.
Бунин, веривший дворянскому слову чести, безглядно подписал все предложенные контракты.
Деньги испарились, оставив гения один на один с надвигающейся мировой катастрофой. К 1937 году чековая книжка лауреата оказалась девственно чиста. Постепенно суровый холод, голод и безнадежная нищета полностью накрыли некогда оживленную виллу в Грассе.
Вот и судите сами после этого о практическом уме великих творцов.
Вторая мировая война грянула внезапно, принеся с собой немецкую оккупацию, холод и настоящий, изнуряющий голод. Иван Алексеевич наотрез отказался сотрудничать с гитлеровцами, благородно прятал на своей вилле преследуемых евреев, но за эту человеческую порядочность пришлось платить страшную бытовую цену.
Вскоре наступили самые горькие годы. Бунин тяжело болел, у него стремительно развивалась мучительная, удушливая эмфизема лёгких. Великий мастер слова замерзал в своей послевоенной парижской квартире на улице Жак Оффенбах, дом 1, поскольку платить за отопление совершенно нечем.
Он лежал в постели, часами смотрел в серый потолок и кутался в старый, изъеденный молью рваный плед. Хрустальный стилист, перед которым когда-то благоговела шведская корона, теперь вынужден вымаливать копеечные пособия у эмигрантских фондов.
В переписке с Марком Алдановым есть пронзительная исповедь писателя: «Я остался совершенно гол... не на что купить даже молока».
Великий антисоветский гений угасал медленно, до последнего вздоха пытаясь сохранить остатки прежнего аристократического достоинства. Он категорически запрещал жалеть себя в присутствии посторонних лиц, но в посланиях к самым близким людям скрывать правду уже не имело смысла.
В своих письмах незадолго до ноября 1953 года Бунин признавался друзьям, что нищета подступила к самому горлу.
Восьмого ноября его не стало. Сердце великого писателя остановилось в парижской квартире, на постели, окружённой стопками старых рукописей и лекарственных склянок.
Вот и подумайте теперь о превратностях судьбы. Он ушёл, оставив после себя безупречный, звенящий канон великой русской прозы, который невозможно девальвировать никакими кризисами, и абсолютно пустые банковские счета.
Наверное, в этом и заключается главная ирония судьбы истинного художника, променявшего золото Стокгольма на милосердие к чужому горю.