Глава 2
Тамара Григорьевна открыла дверь в халате с крупными розами. Было девять вечера, а для неё это уже считалось поздним визитом. Но увидев Анастасию Петровну, она посторонилась без вопросов.
— Чай? Или покрепче?
— Чай.
Кухня у Тамары Григорьевны была маленькая, заставленная банками с вареньем и сушёными травами. Пахло мятой и чем-то сдобным, может, ватрушками.
— Тамара, — Анастасия Петровна сразу перешла к делу. — Что ты знаешь про Сотникова?
Тамара Григорьевна налила чай, села напротив и сложила руки на столе. Руки крупные, сильные, с короткими ногтями и следами от земли, въевшимися в кожу. Она работала в огороде каждый день с апреля по октябрь и гордилась своими помидорами, как иные гордятся орденами.
— Герасим-то? А чего знать? Живёт один, ни с кем не якшается. Мне Прохорова, покойница, говорила, что покупатель приезжал откуда-то с Урала. Документы оформили быстро, без торгов. Заплатил полную цену, не скупясь.
— С Урала, — повторила Анастасия Петровна. — А потом?
— А потом забор поставил в два метра и тишина. Я к нему с пирогом ходила, когда он заехал. Знаешь, как полагается, познакомиться, соседей представить. Так он пирог взял, спасибо сказал и дверь закрыл. Даже чаю не предложил.
— Грубо?
— Нет, не грубо. Вежливо. Но, понимаешь, Настя, вот бывает вежливость такая, что хуже грубости. Вроде улыбается, а ты чувствуешь: не надо, не лезь.
Анастасия Петровна кивнула. Она знала этот тип людей. За годы службы насмотрелась.
— К нему кто-нибудь приезжал?
— Редко. Раз в два-три месяца, может. Машина тёмная, не наша, городская. Приедет вечером, уедет утром. Или, наоборот.
— Мужчина за рулём?
— Всегда мужчина. Высокий такой, в куртке.
Анастасия Петровна поставила чашку на блюдце. Звук вышел громче, чем она хотела.
— Тамара. Тот мужчина, которого я сегодня нашла в лесу. Лет пятьдесят пять, нос с горбинкой, тёмные волосы с проседью.
Тамара Григорьевна замерла.
— Настя, ты хочешь сказать...
— Я пока ничего не хочу сказать. Я спрашиваю: мог это быть тот, кто приезжал к Сотникову?
Тамара прикрыла глаза, вспоминая. Поджала губы.
— Ох, я ведь его толком и не разглядывала. Один раз видела, как он от машины к калитке шёл. Высокий, да. Куртка тёмная, точно. А лицо... Нос вроде крупный. Но точно не скажу.
— Спасибо. Это уже немало.
Она вернулась домой и легла, но не спала. За окном кричала сова, протяжно и тоскливо. Анастасия Петровна лежала и перебирала факты, как чётки.
Утром она позвонила Громову и попросила проверить: есть ли у Сотникова Герасима Ильича регистрация на автомобиль. И параллельно, пробить по базам данных людей, пропавших без вести в последние две недели в Московской области и соседних регионах.
— Уже пробиваем, — ответил Громов. — Пока совпадений нет.
— Расширьте до Урала.
— Почему?
— Интуиция.
Он не стал спорить.
А в десять утра Анастасия Петровна пошла к Сотникову.
Калитка была заперта. Она позвонила в звонок, старый, проводной, с хриплым звуком. Ждала минуту. Две. Уже собралась уходить, когда дверь дома открылась.
Герасим Ильич оказался невысоким, но крепким. Ему было, наверное, за семьдесят, но двигался он легко, без старческой осторожности. Лицо обветренное, с глубокими морщинами, волосы седые, коротко стриженные. Глаза серые, цепкие. Военная выправка, хоть он и стоял в обычной клетчатой рубашке и домашних штанах.
— Анастасия Петровна, — сказал он. — Ждал вас.
Это её удивило, хотя она не подала виду.
— Ждали?
— В посёлке тридцать два участка. Новости тут расходятся быстрее интернета. Я знаю, что вы нашли человека. И знаю, кто вы.
Он открыл калитку и пропустил её во двор. Чисто, пусто, ни одного лишнего предмета. Только скамейка у стены, деревянная, отшлифованная временем и сидением.
— Присядете?
— Присяду.
Он сел напротив, на ступеньку крыльца. Между ними было метра три, не больше.
— Герасим Ильич, — начала она, — следователь Громов с вами уже разговаривал. Я не следователь, не представитель закона. Я просто соседка. Но у меня есть вопросы.
— Я знаю. И я знаю, что вы видели машину. Четыре дня назад, верно?
Она кивнула.
Он помолчал. Провёл ладонью по колену, разглаживая складку на штанине. Движение медленное, механическое.
— Его звали Олег. Олег Дмитриевич Панов. Мы знали друг друга тридцать лет.
Анастасия Петровна не перебивала. Не торопила. Она знала, что люди, решившие рассказать правду, говорят в своём темпе, и если поторопить, захлопнутся, как створки раковины.
— Мы вместе служили. Потом вместе ушли на гражданку. В девяностые занимались бизнесом, стройматериалы. Мелочь, по тем временам, но деньги были. И был момент, когда Олег принял решение. Неправильное. Взял деньги, которые были не его.
— Ваши?
— Общие. Наши с партнёрами. Нас было четверо. Олег забрал кассу и исчез. Девяносто шестой год.
— И вы его нашли.
Он покачал головой.
— Нет. Он нашёл меня. Три года назад. Написал письмо, бумажное, от руки. Сказал, что хочет вернуть долг. Не деньгами. Деньги давно обесценились. А, как он написал, «по совести».
— И приезжал к вам?
— Да. Раз в два-три месяца. Привозил документы, какие-то бумаги. Я не всё понимал. Но суть была в том, что он хотел передать мне своё имущество. Квартиру в Екатеринбурге. Как компенсацию. Юридически это было сложно, долго.
Он замолчал и посмотрел на берёзы за забором.
— В этот раз он приехал четыре дня назад. Мы разговаривали весь вечер. Он жаловался на самочувствие, говорил, что устал. Я предложил остаться, переночевать. Он отказался. Сказал, что пройдётся, подышит. Ушёл в лес.
Анастасия Петровна ждала.
— Утром его не было. Я решил, что уехал ночью, как иногда делал. А потом вы его нашли.
— Герасим Ильич. Почему вы не сказали это Громову?
Он посмотрел на неё прямо, без уклонения.
— Потому что я знаю, как это выглядит. Старый долг, визиты, имущество. Первый вопрос любого следователя: а не помогли ли вы ему, Герасим Ильич?
— И вы решили промолчать.
— Я решил подождать. Но вы пришли раньше, чем я ожидал.
Сверчки за забором уже начали свою вечернюю репетицию, хотя было только позднее утро, и этот звук казался неуместным, словно кто-то перемотал время вперёд.
— У него было больное сердце, — сказал Герасим Ильич. — Он говорил мне. И те таблетки, седативные, он принимал сам. Бессонница. Годами мучился.
— Дозировка была превышена, — сказала Анастасия Петровна. — Значительно.
Он побледнел. Не от испуга. От понимания.
— Вы думаете, он сам?
— Я думаю, что нам нужно найти его вещи. Телефон, документы. Где-то они есть. Кто-то их забрал. И если это были не вы...
— Не я.
— Тогда кто?
Он не ответил. Но по тому, как дёрнулся мускул у него на скуле, Анастасия Петровна поняла: он знал. Или догадывался.
Но, как это гни странно, ответ нашла внучка Кристина.
За обедом, пока Анастасия Петровна пересказывала разговор с Сотниковым (опуская детали, которые не предназначались для пятнадцатилетних ушей), Кристина листала на планшете новости Свердловской области. Просто так, из любопытства.
— Бабуль, — сказала она, не поднимая глаз. — А фамилия Панов тебе ни о чём не говорит?
— Говорит. Почему спрашиваешь?
— Тут в екатеринбургской газете, неделю назад. Некий Виталий Панов, тридцати двух лет, задержан за мошенничество с недвижимостью. Проводил сделки по доверенности от пожилых людей. Среди пострадавших двое подали заявление.
— Виталий Панов, — Анастасия Петровна медленно опустила ложку. — Сын?
— Тут не написано. Но если у Олега Дмитриевича Панова был сын...
Светлана вскинула голову.
— Мам, если Панов-старший переписывал имущество на Сотникова, а его сын занимался мошенничеством с доверенностями...
— То сын мог знать об этих визитах, — закончила Анастасия Петровна.
Карина, молчавшая непривычно долго, вдруг сказала:
— А зачем забирать документы у человека, если он уже... ну... если ему уже не нужны?
— Чтобы никто не узнал, кто он. Чтобы выиграть время. Чтобы квартира не ушла Сотникову, пока идёт оформление.
Тишина за столом стала густой, как майский мёд.
Анастасия Петровна позвонила Громову. Изложила всё, коротко и точно, как привыкла за двадцать восемь лет.
— Проверьте Виталия Олеговича Панова, задержанного в Екатеринбурге. Связь с Олегом Дмитриевичем Пановым. И проверьте, не появлялся ли Виталий в Московской области за последнюю неделю.
Громов помолчал.
— Анастасия Петровна, вы серьёзно?
— Денис Вячеславович, я никогда не шучу в рабочее время.
Он перезвонил через четыре часа. К тому моменту Анастасия Петровна уже успела прополоть грядку с луком, починить скрипучую петлю на калитке и выпить три чашки чая.
— Вы были правы, — голос у Громова был другим. Тише. Серьёзнее. — Виталий Панов, сын Олега Дмитриевича. Был в Московской области шесть дней назад. Билет на электричку, камера на вокзале зафиксировала. Задержан в Екатеринбурге через день после того, как ваш незнакомец оказался в лесу.
— Он знал о визитах отца к Сотникову?
— Знал. При обыске нашли переписку. Олег Дмитриевич писал сыну, просил понять, объяснял про долг. Виталий не понимал. Для него квартира отца была единственным наследством.
— И он приехал следом.
— Похоже на то. Мы полагаем, что он забрал вещи отца, когда тот ушёл в лес. Или после. Чтобы задержать оформление документов.
— А сам Олег Дмитриевич?
— Медицинское заключение подтверждает: сердечная недостаточность на фоне передозировки седативного. Рашид нашёл пустой блистер в ста метрах от поляны, в кустах. Отпечатки совпали. Он принял таблетки сам. Много, намеренно.
Анастасия Петровна закрыла глаза.
Вот, значит, как. Человек тридцать лет нёс чувство вины. Решил вернуть долг, не деньгами, а поступком. Приехал к бывшему товарищу, отдал что мог. А потом ушёл в лес и лёг на поляне, среди берёз, под майским небом. Выбрал это место сам.
И единственный человек, который мог бы спасти его, Герасим, спал в своём пустом доме за глухим забором, думая, что гость уехал.
— А Виталий? — спросила она.
— Ему предъявлено обвинение по мошенничеству. По факту с вещами отца, дополнительная проверка. Но формально, вещи принадлежали отцу, сын мог их забрать.
— То есть юридически...
— Юридически сложно. Светлана Андреевна могла бы подсказать, если что.
— Я передам.
Она положила трубку и вышла на крыльцо. Вечер был тёплый, пахло нагретой землёй и той особенной свежестью, какая бывает в мае, когда всё только начинается.
Светлана сидела на ступеньках и читала. Увидев мать, отложила книгу.
— Ну?
— Нашли. Его зовут Олег Дмитриевич Панов. Он пришёл сюда сам.
Анастасия Петровна села рядом с дочерью и рассказала всё. Про долг тридцатилетней давности. Про письма. Про сына, который не простил отцу попытку отдать квартиру чужому человеку. Про пустой блистер в кустах.
Светлана слушала и молчала. Потом сказала:
— Знаешь, мам, я думала, это будет что-то криминальное. Погони, улики, злодей. А это просто... жизнь.
— Это всегда жизнь, Света. В каждом деле, которое я вела. За каждым преступлением, за каждой загадкой стоят люди, которые не смогли договориться. Или простить. Или попросить прощения вовремя.
Из дома выбежала Карина.
— Бабуль! Кристина говорит, что в газете ещё написали про какую-то пропавшую картину в соседнем районе. Может, это тоже связано?
— Нет, Каринушка. Не связано.
— А вдруг?
Анастасия Петровна посмотрела на внучку. На её горящие глаза, на вихор, торчащий надо лбом, на коленки, перепачканные землёй.
— Вдруг, — сказала она, — мы займёмся этим в другой раз.
Карина убежала, хлопнув дверью. Из кухни донёсся голос Кристины: «Осторожнее, я варенье открыла!»
Светлана улыбнулась.
— Мам, а тебе не скучно будет?
— Что?
— Ну, без дела. Опять грядки, варенье, прогулки.
Анастасия Петровна посмотрела на лес. Берёзы стояли золотые в закатном свете, и в воздухе висела та лёгкая дымка, какая бывает в тёплые вечера, когда земля отдаёт накопленное за день тепло.
— Знаешь, — сказала она, — мне кажется, скучно мне тут не будет.
И почему-то была уверена, что не ошибалась.
На следующее утро она вышла на свой привычный маршрут. Четыре километра, овраги, ручей, берёзовая роща. Всё как обычно. Поляна за третьим оврагом была пуста и залита солнцем. Трава уже поднялась на том месте, где лежал человек, которого звали Олег Дмитриевич Панов.
Она остановилась на минуту. Не из сентиментальности, а из уважения. К человеку, который тридцать лет нёс камень на совести и пришёл сюда, в чужой лес, в чужой посёлок, чтобы этот камень наконец положить.
Потом пошла дальше.
Сирень у крайних заборов расцвела в полную силу. Гроздья тяжёлые, лиловые, с тем густым сладким запахом, от которого кружится голова. Тамара Григорьевна уже копалась в огороде. Увидев Анастасию Петровну, помахала рукой.
— Настя! Зайди вечером, я пирог поставила!
— Зайду!
У калитки дома номер тридцать один стоял Герасим Ильич. Он тоже смотрел на неё. Не поздоровался, не кивнул. Просто стоял. Но в его руках была лейка, и на подоконнике, впервые за шесть лет, стоял цветочный горшок с чем-то зелёным.
Анастасия Петровна заметила это и прошла мимо. Потому что иногда самое правильное, что можно сделать, это дать человеку тишину.
Дома пахло блинами. Кристина стояла у плиты с серьёзным лицом, переворачивая очередной блин деревянной лопаткой. Карина сидела за столом и что-то быстро писала в тетради.
— Бабуль, — сказала Карина, не поднимая головы. — А я тут подумала. Вот ты всю жизнь расследовала дела. А кто расследует дела в посёлках, где нет бывших следователей?
— Участковые. Районные следователи.
— А если они не справляются?
— Тогда приезжают другие.
— А если и другие не справляются?
Анастасия Петровна посмотрела на внучку и подумала, что вот из таких вопросов, простых, настойчивых и неудобных, и рождаются будущие юристы. Или журналисты. Или детективы.
— Тогда, Каринушка, кто-нибудь задаёт правильный вопрос. Как ты сейчас.
Карина подняла голову и улыбнулась. Не по-детски, а так, как улыбаются люди, которые поняли что-то важное.
Блин на сковородке зашипел.
— Кристина, переверни! — крикнула Карина.
— Сама переверни, я тут думаю.
— Ты всегда думаешь. А блины горят.
Анастасия Петровна рассмеялась. Впервые за эти пять дней, по-настоящему, от души. И подумала, что вот она, жизнь: горящие блины, спорящие внучки, запах сирени за окном и тишина леса, в котором больше нет тайн.
По крайней мере, до следующего раза.
Предыдущая глава 1: