В курилке, когда я ещё студентом подрабатывал, бородатый мужик с кафедры кибернетики рассказал мне эту историю. Он дымил как паровоз, орал, брызгал слюной и поминал кур. Я решил, что дед не в себе. Прошло лет десять, я случайно наткнулся на ту же фамилию в старой книжке — и выпал на неделю. Дед был трезв как стёклышко. Куры действительно были в деле.
Начало шестидесятых. Кибернетика только что перестала быть «продажной девкой империализма». Ещё вчера за слово «компьютер» могли вызвать куда следует, а сегодня открывают институты. В Киеве такой институт возглавил математик — молодой ещё, но уже с намёком на гениальность. Он взял команду таких же молодых волчат и поставил им странную задачу: не ракету считать, не спутник, а бардак. Почему страна не знает, что у неё где лежит? Почему вагон труб гниёт под Свердловском, а в Краснодаре стройка стоит без труб?
Он поехал смотреть сам. Не комиссию послал — сам поехал. Шахты, порты, склады, бухгалтерии. Больше сотни объектов. Сидел в кабинетах и смотрел, как одна цифра на входе превращается в другую на выходе. План по бумаге выполнен, цех стоит. Сырьё списано, но не привезли. И никто не крайний.
Схема созрела простая. Единая сеть. Главный узел — Москва. Две сотни опорных точек по промышленным районам. Тысячи терминалов на местах. Всё это общается без выходных и праздников. Система видит, где дыра, где избыток, где завтра встанет производство. И предлагает решение. Без человека. Без звонка нужному человечку. Без приписок.
Деньги на это дело — 20 миллиардов. Отдача — 100 за пятнадцать лет. Цифры крутили на совещаниях, стучали по столу. Дальше — тишина.
Кому это поперёк горла? Директорам. У каждого теневая бухгалтерия, левые резервы, брак на соседа, бартер мимо Москвы. Вся эта неформальная экономика жила на том, что центр слеп. Прозреет — конец. Снабженцам. В дефицитной системе это цари. Кому цемент, кому шиш. Если распределение отжать у человека и отдать алгоритму — царь становится мальчиком на побегушках. Статистикам. Их хлеб — приписки. Занизил урожай — выбил помощь. Завысил — премия. Машина не врёт. Засвечивает всю кухню.
Проект не запретили. Это было бы глупо. Его начали дорабатывать. Одно ведомство — год. Второе — два. Комиссия, подкомиссия, экспертиза, ещё одна. На каждом витке от исходной схемы откусывали. Единая архитектура распалась на груду ведомственных поделок. У металлургов своя, у химиков своя, у транспортников своя. Они не стыковались.
Американцы подлили масла. Их газеты завопили: Советы строят цифровой концлагерь, перфокарта вместо Политбюро. Местные чинуши, всю жизнь боровшиеся с вражеской пропагандой, вдруг занервничали. Но боялись они не шпионов. Боялись, что железный шкаф реально окажется умнее. Что решения будет принимать не кресло, а алгоритм. А бюрократу позарез надо решать самому. Даже плохо. Даже во вред. Но самому.
К середине семидесятых Брежнев тему слил. Ему хотелось покоя. Охота, награды, застой. Реформы в график не лезли. Математик ещё рыпался, строил машины, верил. Умер в 82-м. Сердце.
Осталась брошюра. Там он расписал гаджет с плоским экраном и выходом к базам данных. За 25 лет до смартфона. Осталась ещё история, похожая на анекдот. Высокий чин из финансов всерьёз советовал плюнуть на сеть и сделать автомат для птицеферм. Свет по таймеру, музыка. Куры несутся лучше.
Страна могла войти в цифру первой. Мозги были, деньги были. Не было желания увидеть реальность. Прозрачность страшила сильнее дефицита. Враньё оказалось привычнее. На нём всё держалось. Пока не треснуло. А куры тут ни при чём, если что.