Ирландский драматург Оскар Уайльд прибыл в Редингскую каторжную тюрьму в ноябре 1895 года. Его доставили из Лондона в ручных кандалах. До этого он уже провёл несколько месяцев в двух других британских тюрьмах — Пентонвилле и Уондсворте, куда его поместили сразу после приговора. Но именно Рединг, расположенный в графстве Беркшир, стал местом, где он проведёт большую часть своего двухлетнего срока. Тюрьма слыла одной из самых суровых в Англии, и её порядки были призваны не исправлять, а карать и устрашать.
Чтобы понять, как Уайльд там оказался, нужно вернуться на несколько месяцев назад, в Лондон начала 1895 года. В тот момент его положение в обществе казалось незыблемым. В феврале на сцене театра «Сент-Джеймс» с огромным успехом прошла премьера его комедии «Как важно быть серьёзным». Завсегдатай светских салонов, острослов, чьи афоризмы повторял весь Лондон, он находился на вершине славы. В те же дни вышло отдельное издание его единственного романа «Портрет Дориана Грея», а двумя годами ранее публика рукоплескала его пьесе «Веер леди Уиндермир». Уайльд был не просто писателем — он был символом эстетизма, провозглашавшего главенство искусства над моралью и бытом.
Но за кулисами этого триумфа разворачивалась драма, у которой уже имелись действующие лица. Ещё в 1891 году Уайльд познакомился с лордом Альфредом Дугласом, которого близкие звали Бози. Сын Джона Шолто Дугласа, девятого маркиза Куинсберри, он был младше Уайльда на шестнадцать лет. Их отношения быстро переросли в тесную связь, которая не укрылась от глаз окружающих. Отец Бози, маркиз Куинсберри, был человеком тяжёлого нрава, чья репутация в обществе и без того оставляла желать лучшего. Он вошёл в историю как создатель «правил Куинсберри» для любительского бокса, однако в светских кругах его знали скорее как скандалиста. Связь сына с Уайльдом приводила его в бешенство. В апреле 1894 года он писал Альфреду: «Твоя близость с этим человеком Уайльдом должна либо прекратиться, либо я отрекусь от тебя и прекращу всякую денежную помощь». Сын игнорировал угрозы.
Развязка наступила 28 февраля 1895 года. Маркиз Куинсберри явился в лондонский клуб «Албемарл», членами которого состояли и Уайльд, и его жена Констанс. Там он оставил для Уайльда визитную карточку с надписью, сделанной с ошибкой: «For Oscar Wilde, posing somdomite» (то есть «прикидывающемуся содомитом»). Получив карточку, Уайльд воспринял публичное оскорбление как вызов, на который нельзя не ответить. Друзья советовали ему проигнорировать выходку или на время покинуть страну. Однако лорд Альфред Дуглас, люто ненавидевший отца, настаивал на том, чтобы Уайльд подал на маркиза в суд за клевету.
Процесс по иску Уайльда к Куинсберри стартовал 3 апреля 1895 года в Олд-Бейли, центральном уголовном суде Лондона. Уайльд выступал в роли истца, требуя наказать маркиза за публичное оскорбление. Но уже на второй день слушаний ситуация перевернулась. Адвокаты Куинсберри, готовясь к защите, наняли частных детективов, которые разыскали в Лондоне молодых людей, согласных дать показания против Уайльда. Маркиз предъявил суду список из тринадцати имён, с указанием дат и мест встреч. Показания этих свидетелей разрушили позицию обвинения. 5 апреля присяжные оправдали маркиза Куинсберри, а Уайльд из истца превратился в обвиняемого. В тот же день его арестовали по подозрению в «грубой непристойности» (gross indecency) — именно так формулировалось это преступление в поправке к уголовному законодательству 1885 года, запрещавшей сексуальные отношения между мужчинами.
Первый судебный процесс по этому обвинению завершился тем, что присяжные не смогли вынести единогласного вердикта. Прокуратура, однако, настояла на повторном слушании. И 25 мая 1895 года суд признал Уайльда виновным по всем пунктам обвинения. Приговор был озвучен в тот же день: два года каторжных работ. Это был максимально возможный срок за данное преступление. Председательствующий судья счёл дело настолько серьёзным, что не счёл нужным проявлять снисхождение.
Всю оставшуюся жизнь, даже после освобождения, Уайльд не вернётся в Англию. Но до того момента ему предстояло пройти через машину британской пенитенциарной системы конца XIX века.
Первые месяцы после приговора стали для Уайльда самыми тяжёлыми физически. Его поместили в Пентонвилльскую тюрьму, затем перевели в Уондсворт. Там он несколько раз падал в обморок. Во время одного из таких падений в тюремной церкви он повредил правое ухо и к концу заключения почти полностью оглох на него. Лишь в ноябре 1895 года его перевели в Редингскую тюрьму, и этот перевод стал своего рода послаблением.
Редингская тюрьма, построенная в середине XIX века, воплощала в себе так называемую «раздельную систему» содержания. Заключённые находились в одиночных камерах по 22-23 часа в сутки. На час их выводили на молитву, на час — на прогулку. Но даже во время прогулки по асфальтовому тюремному двору разговаривать запрещалось. В качестве дополнительной меры изоляции на лицо заключённого надевали кожаный колпак с длинным козырьком, так называемую «шотландскую шапочку». Она была призвана помешать арестантам видеть лица друг друга и устанавливать хоть какую-то связь. Для Уайльда, чьё искусство беседы и способность очаровывать собеседника были основой его репутации, эта тишина была мучительна. Позже он писал: «В конечном счёте, основа любого товарищества — это разговор».
Одежда заключённого также была частью системы унижения. Новый тюремный костюм, сшитый специально из-за высокого роста Уайльда, был покрыт оттисками широких стрел — знаками того, что отныне он является собственностью короны. Рацион составляли баланда и сухой хлеб. Качество пищи вызывало у Уайльда расстройство желудка. В камерах не было туалетов: заключённые справляли нужду в жестяные горшки. Уайльд настолько ослаб от недоедания и болезни, что трижды надзиратели, заходившие в его камеру по утрам, не могли сдержать рвотных позывов от запаха и зрелища.
Трудовая повинность в Рединге включала в себя монотонные, изнурительные занятия: часами нужно было разбирать на волокна старые корабельные канаты или крутить колесо бесконечной мельницы. Общий режим был подчинён тому, чтобы сломать заключённого духовно и физически. Уайльд сам впоследствии определит суть этой системы в письме в газету «Дейли кроникл»: «Жестокость, с которой и днём, и ночью сталкиваются дети в английских тюрьмах, кажется невероятной. Но не для тех, кто присутствуют при этом и знают о каторжных условиях системы». Позже, уже после освобождения, он станет одним из первых, кто публично заговорит о необходимости тюремной реформы, опубликовав в той же «Дейли кроникл» два больших письма о положении детей-заключённых и о вреде, который «раздельная система» наносит рассудку.
Поворотным моментом стала смена начальника тюрьмы. Новый руководитель, майор Джеймс Нельсон, относился к Уайльду с большим сочувствием, чем его предшественники. Именно благодаря ему писателю предоставили доступ к перу и бумаге. И тогда внутренняя жизнь Уайльда, вопреки всем внешним условиям, начала обретать форму. С января по март 1897 года, в последние месяцы перед освобождением, он пишет текст, который сам назовёт «Epistola: In Carcere et Vinculis» — «Послание: в тюрьме и оковах». Мы знаем его под названием, данным позже, — «De Profundis» («Из глубины»), по начальным словам 129-го псалма: «Из глубины взываю к тебе, Господи».
Формально это письмо, обращённое к лорду Альфреду Дугласу. Но по сути это пятидесятитысячесловный документ, в котором Уайльд подвергает ревизии всю свою жизнь, отношения с Бози, причины, приведшие его в тюрьму, и пытается сформулировать для себя смысл страдания. Он не щадит адресата, упрекая его в легкомыслии, эгоизме и неспособности понять масштаб случившегося. Но одновременно он пытается заново собрать себя, осмыслить собственную судьбу как путь, пройденный от триумфа к краху, а от краха — к смирению. Он пишет о том, что страдание — единственная истина, которую он теперь готов принять. Законченную рукопись Уайльд передаст после освобождения своему другу и литературному душеприказчику Роберту Россу с просьбой переслать её Дугласу. Росс, осознав литературную ценность текста, не отправит письмо адресату, а сохранит его и опубликует с купюрами уже после смерти автора, в 1905 году. Полная версия увидит свет лишь в 1962-м.
Пока же, в камере номер 3 на третьей галерее блока C, Уайльд заканчивает свой последний текст.
18 мая 1897 года, за день до официального освобождения, Уайльда тайно, во избежание возможных демонстраций, перевезли из Рединга в тюрьму Пентонвилль в Лондоне. А ранним утром 19 мая 1897 года ворота тюрьмы открылись. Свобода, после 738 дней заключения, наступила не под аплодисменты, а в тишине лондонского рассвета. Тюремный номер C.3.3. (блок C, галерея 3, камера 3) — именно под этим псевдонимом он позже опубликует свою поэму — перестал быть идентификатором живого человека.
Уайльд вышел из тюрьмы банкротом. Его имущество было распродано с аукциона для покрытия судебных издержек ещё в 1895 году. Брак с Констанс фактически распался: 16 мая, за три дня до освобождения, он подписал акт о раздельном проживании с женой и детьми. В тот же день, 19 мая, он садится на ночной пароход и отплывает во Францию, в портовый город Дьепп. Он берёт себе новое имя — Себастьян Мельмот — позаимствованное из готического романа «Мельмот-скиталец», написанного его двоюродным дедом, ирландским священником и литератором Чарльзом Робертом Мэтьюрином. Имя выбрано не случайно: Мельмот — это вечный скиталец, обречённый на изгнание. С этого дня Уайльд больше никогда не ступит на британскую землю.
Из Дьеппа он вскоре перебирается в небольшой приморский посёлок Берневаль-сюр-Мэр. Там, в изгнании, он заканчивает начатую в тюрьме «Балладу Редингской тюрьмы». В основу сюжета легли реальные события, свидетелем которых Уайльд стал в заключении. 7 июля 1896 года во дворе тюрьмы был повешен тридцатилетний королевский гвардеец-кавалерист Чарльз Томас Вулридж, осуждённый за убийство своей жены из ревности. Казнь произвела на Уайльда глубокое впечатление. В поэме он превращает эту частную трагедию в притчу о природе наказания, жестокости и всеобщей вине. Знаменитая строка «Yet each man kills the thing he loves» («Ведь каждый убивает то, что любит») из четвёртой части поэмы проведёт черту не только между Вулриджем и его женой, но и между самим Уайльдом и той жизнью, которую он сам разрушил.
Поэма вышла 13 февраля 1898 года в издательстве Леонарда Смитерса под псевдонимом C.3.3. Имя автора на обложке не значилось, но литературный Лондон быстро догадался, кто скрывается за тюремным номером. Первый тираж в 800 экземпляров разошёлся за неделю. Гонорары от публикации стали одной из немногих финансовых опор Уайльда в его последние годы.
Попытка найти приют в лоне католической церкви окончилась неудачей. Сразу после освобождения Уайльд направил письмо иезуитам в монастырь Непорочного Зачатия в Лондоне с просьбой поместить его в приют при храме. Ему было отказано. Оставшись без поддержки институций, он попытался возобновить отношения с лордом Альфредом Дугласом. Несколько месяцев они провели вместе в Неаполе, но совместная жизнь быстро обернулась разочарованием. Семьи обоих воспротивились воссоединению, и в конце концов они расстались окончательно.
Оставшиеся три года жизни Уайльд провёл в скитаниях по Европе. Сначала побережье Нормандии, затем Неаполь, Швейцария, Рим и, наконец, Париж, где он поселился в отеле «Эльзас» на Рю-де-Боз-Ар. Денег не было. Здоровье, подорванное тюрьмой, продолжало ухудшаться. Травма уха, полученная в Уондсворте, так и не зажила до конца. К этому добавилась инфекция, которая переросла в менингит. 30 ноября 1900 года Оскар Уайльд скончался в своём парижском номере в возрасте сорока шести лет.
История, которая началась с визитной карточки, оставленной в лондонском клубе, завершилась в дешёвом парижском отеле. За два года, проведённые в камере номер C.3.3., Уайльд лишился семьи, состояния, родины и здоровья. Единственное, чего система не смогла у него отнять, — это голос. Ибо «Баллада Редингской тюрьмы» и письмо «De Profundis», написанные человеком, которого общество приговорило к забвению, стали теми текстами, которые пережили свою эпоху. Тюремная одиссея, закончившаяся 19 мая 1897 года, не вернула миру прежнего Уайльда. Но она создала другого — писателя, который впервые заговорил с читателем не с позиции блестящего острослова, а с позиции человека, прошедшего через опыт тотального унижения и нашедшего в себе силы превратить его в слово.