Глава I. Решение, которое не было решением
В молодости, когда человек только начинает вслушиваться в себя, не зная ещё, кто он есть и зачем поставлен в этот мир, его часто находят странные, как бы со стороны приходящие желанья. Живёт он тихо, учится, готовится к будущей деятельности, носит то, что носят другие, — и вдруг, среди тишины обыкновенного дня, в нём поднимается какое-то своё, ни на чём не основанное требование: хочется изменить что-то в себе, так, чтобы внешность стала говорить то, что не в силах выговорить душа.
Со мной это случилось на четвёртом году университетского ученья. Я уже тогда, в глубине души, чувствовала: то, чему нас учат, важно, но есть ещё что-то другое, без чего и учёность — не в радость. Мы живём, окружённые тысячами других людей, и все они смотрят друг на друга, привыкая к одному и тому же: волосы русье, или чёрные, или русые с проседью — ничего нового, ничего такого, что сказало бы: «Вот человек, не похожий на других, но при этом не хуже их». И тогда мне пришла мысль о зелёном цвете.
Но я должна сказать правду, всё, как было, не прибавляя и не убавляя: я не хотела того резкого, вызывающего зелёного, которым красят стены в дешёвых трактирах или который бросается в глаза на крыльях попугая. Нет, мне нужен был другой зелёный — спокойный, глубокий, такой, как бывает в лесу в час после дождя, когда тучи ещё не ушли, но солнце уже пробивается сквозь них и всё вокруг кажется и влажным, и тихим, и загадочным. Или как мох на старых камнях в той местности, где я провела детство: не кричащий, не яркий, но живой, дышащий своей тихой, упорной жизнью.
Долго я не решалась. Месяца два, а то и три, я носила эту мысль в себе, как женщина носит под сердцем будущее дитя. Мне казалось: вот перекрашусь — и что-то во мне переломится навсегда. И боялась я не того, что подумают другие — другие всегда думают и не перестанут думать, что бы ты ни сделал, — а боялась я сама себя: а вдруг я сделаю это и пойму, что ошиблась, что не тот цвет, что душа моя просила одного, а я дала ей другое?
И вот наконец я решилась. Я помню тот день, как сейчас: было раннее утро, и солнце только начинало золотить верхушки берёз за окном моей маленькой комнаты. Я купила краску в тихой, ничем не примечательной лавке на углу, где продавец, старый человек с седыми усами, даже не спросил, зачем мне зелёный, а только вздохнул и сказал: «Всяк по-своему с ума сходит». Я не обиделась на его слова — в них была та житейская мудрость, которая выше обид.
Дома я нанесла краску на волосы. Это было долго и хлопотно. Помню чувство влажности и тяжести на голове, когда краска лежала густым слоем, и запах — резкий, химический, но в то же время какой-то новый, как запах приближающейся перемены. Я ждала положенное время, сидя перед маленьким мутноватым зеркалом, которое висело у меня над комодом, и смотрела на своё лицо: бледное, чуть усталое, с большими глазами, которые всегда казались мне слишком доверчивыми.
Когда я смыла краску и высушила волосы, я взглянула в зеркало — и не узнала себя.
Это не было то удивление, которое испытываешь, когда видишь подругу в новом платье. Нет, это было глубже. Я увидела — себя. Настоящую. Того человека, который всё это время таился под привычной оболочкой русых волос, терпеливо ждал, пока я сама догадаюсь, кто я есть. Зелёный оказался именно тем, что нужно: спокойным, приглушённым, почти нейтральным — и в то же время живым. Он не кричал, но он говорил. Он говорил: «Я есть. И я не хочу быть как все».
Я тогда не могла бы объяснить это словами. Я просто стояла перед зеркалом, и слёзы — нет, не слёзы отчаяния, а слёзы облегчения — текли по моим щекам. Я поняла, что это надолго. Навсегда. С тех пор прошло четыре года, и я всё ещё с зелёными волосами. Они стали частью меня, как рука или нога, как привычка думать перед сном о вечном или любить осенний запах мокрых листьев.
Глава II. Как зелёный цвет стал моей судьбой
В первое время после перемены я сама дивилась тому, как много во мне изменилось. Прежде я была тихой, незаметной девушкой, которую в университете знали только по имени в списке. Я сидела на задних рядах, слушала профессоров, записывала лекции и ничем не выдавала себя. Но с зелёными волосами я вдруг почувствовала, что имею право быть. Право говорить громче. Право не соглашаться. Право улыбаться тому, что нравится мне, а не тому, что одобрено обществом.
Как это странно: стоило изменить цвет волос — и внутренний мир перестроился за ним, как здание перестраивается за несущей стеной. Отчего так происходит? Мне думается, оттого, что человеку нужно видимое подтверждение своей непохожести. Мы можем сколько угодно говорить себе: «Я особенный, я не как все» — но если зеркало каждый день возвращает нам привычное, гладко причёсанное отражение, то душа начинает сомневаться. А тут — взглянула, и вот она, явь: зелёный, живой, мой.
Люди вокруг заметили перемену. Одни смотрели с любопытством, другие с лёгким осуждением, третьи, самые редкие, с пониманием. Одна пожилая женщина в трамвае, посмотрев на меня долгим, неспешным взглядом, сказала: «У тебя, дочка, волосы как молодая трава. Это к счастью». И я поверила ей. Зачем не верить добрым словам? Они идут от сердца, а сердце хоть иногда и ошибается, но реже, чем ум.
Мать моя, узнав о моём поступке, сначала рассердилась. Она говорила: «Что за глупости? Ты образованная девушка, а ведёшь себя как цыганка». Но потом, увидев, что я не отступаю, что я стала с этими волосами как-то спокойнее и увереннее, она махнула рукой и сказала: «Делай что хочешь. Всё равно ты мне дочь». Отец же мой, человек молчаливый и занятый своими мыслями, только пожал плечами и заметил: «Лишь бы ты была счастлива. А цвет — что цвет? Покрасишь обратно, если надоест».
Но я не перекрасила. И не перекрашу. Вот уже четвёртый год я поддерживаю этот цвет: подкрашиваю корни, обновляю тонировку, слежу, чтобы зелёный не выцветал в жёлтый или болотный. Это требует времени, денег, терпения — но разве для того, что составляет суть твоей жизни, жалко времени и денег? Нет, не жалко. Напротив, в этом уходе есть своя радость: как садовник радуется, ухаживая за цветком, так и я радуюсь, сохраняя в себе этот кусочек свободы.
Глава III. Когда кончается учёба и начинается жизнь
Но, как сказано в древней книге, всему своё время, и время всякой вещи под небом. Кончились университетские годы — самые счастливые, самые беззаботные, когда ты ещё не обязан никому ничего доказывать, кроме себя самой. Наступило время, которого я боялась и к которому готовилась: пора искать работу.
Я окончила университет с отличием. Профессора хвалили мои работы, товарищи уважали за усердие. Мне казалось — и теперь я понимаю, как это было наивно, — что знания, умение мыслить, способность решать трудные задачи важнее внешности. Что работодателю нужно дело, а не кукла. Что в конце концов — умный, добросовестный работник с зелёной головой лучше, чем пустой, но с русой.
Как я ошибалась!
Первое собеседование было в небольшой, но солидной фирме, занимавшейся обработкой данных. Работа была почти без выхода к клиентам — сиди себе в углу, вбивай цифры, составляй отчёты. Меня пригласили, я волновалась, но держалась твёрдо. Женщина-кадровик, лет сорока, с усталым лицом и машинным взглядом, пробежала глазами по моему диплому, кивнула — казалось, всё шло хорошо. А потом она подняла глаза на мои волосы. Долго смотрела. И сказала:
— Вы очень перспективный специалист, мы видим. Но… скажите, этот цвет… это надолго?
— Это навсегда, — ответила я просто, потому что не умею и не хочу лгать.
Она вздохнула — тем особенным вздохом, которым взрослые люди дают понять, что они старше и опытнее, а вы ещё глупы и ничего не понимаете в жизни.
— Понимаете, — сказала она, — у нас, конечно, допустимы некоторые… индивидуальные черты. Но зелёный — это, знаете ли… вызывающе. Мы не можем себе позволить. Клиенты иногда заходят. Да и свои сотрудники… как бы это сказать… отвлекаются.
— Но я же буду сидеть в углу, — сказала я. — Моя работа — с числами, а не с лицами.
— Дело не в этом, — ответила она, и я поняла, что спорить бесполезно. — Дело в том, что фирма — это организм. А организм не любит, когда в нём что-то чужеродное.
Я вышла на улицу. Был солнечный день, но мне казалось, что солнце потускнело. Я шла по тротуару, люди оборачивались — может быть, и раньше оборачивались, но я не замечала. А теперь мне вдруг показалось, что каждый прохожий смотрит на меня с тем же холодным, оценивающим взглядом, что и та женщина. «Чужеродное», — повторяла я про себя, и это слово жгло меня, как пощёчина.
Глава IV. Вереница отказов
За первым собеседованием последовало второе, третье, десятое. Я везде слышала одно и то же, только разными словами.
В одном месте мне сказали: «Вы, девушка, слишком яркая для нашего коллектива. У нас все серьёзные люди, семейные. К чему эти фокусы?»
В другом, более современном и, как мне казалось, либеральном, вежливо улыбнулись, похвалили моё портфолио, а потом спросили: «А вы не думали, что зелёный цвет может восприниматься как… ну, как некая политическая декларация? Мы не хотим никого обидеть, но и лишних споров избегаем».
Я тогда опешила. Какая политическая декларация? Я просто люблю этот цвет, как любят запах дождя или звук виолончели. Но мне не поверили. Или поверили, но им было всё равно. Им важно было не то, что внутри, а то, что снаружи — и как это снаружи будет выглядеть в глазах других.
Третье место — маленькая контора, где, казалось бы, всё просто, без чинов. Хозяин, молодой ещё человек, принял меня радушно, расспрашивал об учёбе, о навыках. А потом вдруг спросил:
— А можно вас попросить… ну, на собеседование прийти в следующий раз с обычной причёской? Мы не против самовыражения, но сначала хотим оценить вас как специалиста, а не как… ну, вы понимаете.
Я поняла. Он хотел сказать: «Перекрасься, будь как все, тогда мы посмотрим на твои знания. А так мы не видим тебя — мы видим только зелёное пятно». Но разве можно отделить меня от моего цвета? Это всё равно что попросить сосну стать березой на время экзамена. Если я перекрашусь — даже на один день — я буду не собой. Я буду лгать. А если я начну лгать на собеседовании, какую работу я после этого найду?
Были и те, кто говорил прямо, без обиняков. «Извините, не можем позволить себе такую экстравагантность». Эти слова я слышала раз пять или шесть, каждый раз с новой болью. Сначала они казались мне грубыми, унизительными. Потом я привыкла к ним, как привыкают к ударам — сначала каждый удар чувствуешь, потом тупеешь. Но потом я поняла, что привыкать к унижению нельзя. Лучше чувствовать боль, чем перестать чувствовать себя.
Однажды, сидя дома и перебирая в уме все эти отказы, я вдруг подумала: а что, если они правы? Что, если я действительно слишком экстравагантна? Что, если мне — не самой себе, а моим зелёным волосам — нет места в мире серьёзных, взрослых людей, где всё должно быть прилично, предсказуемо, серо?
Эта мысль была мучительна. Я плакала ночью, уткнувшись в подушку, чтобы не разбудить соседей. Мне казалось, что я стою перед выбором: либо я — с моими волосами, моей свободой, моим ощущением себя, но без работы, без денег, без будущего; либо я — с работой, уважением, достатком, но без зелёного, без этой частицы меня, которая для меня дороже всех благ земных.
И чем больше я думала, тем яснее понимала: второго выбора для меня нет. Не потому, что я упряма или глупа. А потому, что если я откажусь от того, что считаю своей сутью, то, получив любую работу, самую престижную и доходную, я буду там не я. Я буду чужая себе. А жить с чужой себе — это хуже, чем жить в бедности.
Глава V. Проверка на прочность
Были дни, когда я почти сдавалась. Мне казалось: ну что стоит перекраситься? Всего лишь сменить цвет волос на какой-нибудь скромный, русый или тёмно-русый, никакой. Люди же меняются каждую неделю — красят, перекрашивают, обесцвечивают, завивают. Почему я не могу сделать так же? Ради дела, ради куска хлеба, ради спокойствия матери?
Я даже пошла в магазин. Стояла перед витриной с красками — ряд за рядом: шатен, брюнет, русый, пепельный, каштановый. Мир обычных цветов простирался передо мной, такой лёгкий, такой удобный, такой — как всем. Протяни руку — и купи. И вернись в лоно приличного общества.
И в тот момент, когда я уже почти протянула руку к коробочке с надписью «натуральный каштан», меня остановило не размышление, а чувство. Физическое, почти осязаемое чувство: будто у меня отнимают что-то живое. Я отдернула руку, как от огня. Вышла из магазина, села на скамейку и долго сидела, глядя на прохожих.
И тут я вспомнила — вдруг, ни с того ни с сего, как это бывает в трудную минуту, — один случай из детства. Мне было лет восемь. Я нашла в лесу маленького жука, зелёного, с перламутровым отливом. Он сидел на мшистом камне и, казалось, светился изнутри тихим, спокойным светом. Я взяла его в ладонь и хотела унести домой, показать матери. Но жук не двигался, он словно прирос к камню. И тогда мой дед, который любил меня и редко давал советы, сказал: «Не трогай его. Он там, где должен быть. Если ты его сорвёшь — он умрёт. А камень без него будет просто камнем».
Сейчас, сидя на скамейке, я поняла: мои зелёные волосы — это и есть мой камень, моё место, моя привязанность к себе настоящей. Если я сорву этот цвет, умрёт что-то во мне. А мир без меня — ну, мир проживёт, конечно, но я-то не проживу как живой человек.
Я встала со скамейки и пошла домой. Не купив краску.
Глава VI. Зачем мне это?
Многие спросят: «Ну зачем тебе это? Зачем терпеть унижения, отказы, бедность? Зачем нервировать мать и удивлять прохожих? Из-за какого-то цвета?»
И я скажу им вот что. Не из-за цвета. Из-за себя. Цвет — только внешний знак, такое же тело для души, как тело человеческое — для духа. Если я сейчас уступлю в этом, я уступлю и в другом. Сначала волосы, потом привычки, потом образ мыслей, потом — вся жизнь, которая будет не моя, а чужая, навязанная, такая, какую хотят видеть другие, а не я.
Я заметила: когда я смотрю в зеркало и вижу зелёные волосы, я чувствую силу. Не гордыню, не желание возвыситься над другими, а именно силу — спокойную, глубокую, как тот самый лес после дождя. Мне кажется, что вместе с этим цветом ко мне пришло право быть неудобной. Не для того, чтобы мешать другим, а для того, чтобы не терять себя в их толпе.
В эти четыре года я прошла через многое. Бывали недели, когда я перебивалась случайными заработками — разносила газеты, помогала в библиотеке, писала тексты на заказ. И в каждой такой работе меня сначала встречали с подозрением, а потом, когда видели, что я делаю своё дело честно и хорошо, подозрение проходило. Но предложение постоянной работы почему-то не поступало. Или поступало с условием: «Смените цвет». И я отказывалась.
Мать моя теперь не сердится, но печалится. Она говорит: «Дочь, посмотри, твои подруги уже и замужем, и на хороших местах, а ты всё со своим зелёным скитаешься». Я молчу. Я не умею объяснить ей так, чтобы она поняла. Она из другого времени, где краситься было стыдно, а выделяться — опасно. Я люблю её, но жить её жизнью не могу.
Глава VII. Неожиданная радость
Но не всё так мрачно, как, может быть, показалось читателю. Жизнь — сложная штука, и в ней всегда есть место неожиданному свету.
Однажды — это было уже после десятка отказов — я пришла на собеседование в одно маленькое издательство. Старое, с жёлтыми стенами, пахнущее пылью и книгами. Меня встретил хозяин, человек лет шестидесяти, с умными, внимательными глазами и редкими седыми волосами. Он долго смотрел на мои зелёные волосы, но не с осуждением, а с интересом. Словно рассматривал картину.
— Занятно, — сказал он наконец. — У меня в саду такая же трава растёт возле старого пня. Я её никогда не выкашиваю. Почему? Потому что она красивая. И редкая.
Он не спросил меня о цвете. Он спросил о книгах, которые я люблю, о том, как я понимаю текст, о том, что для меня важно в работе. Мы говорили почти час. Я ушла от него с чувством, похожим на надежду — то есть с тем чувством, которое я уже почти разучилась испытывать.
Через два дня он позвонил сам. И сказал: «Приходите в понедельник. Будем пробовать. А зелёный не трогайте — он мне нравится».
Я тогда шла домой и плакала. Но на этот раз это были хорошие слёзы. Слёзы облегчения и благодарности — не этому человеку, нет, он тоже человек и тоже может ошибаться, а благодарности судьбе за то, что есть на свете те, кто видит не оболочку, а суть.
Глава VIII. Что я поняла за эти годы
Теперь, оглядываясь на четыре года зелёной жизни, на череду отказов и редких удач, на споры с матерью и недоумение прохожих, я вижу в этой истории глубокий смысл, который не каждому дано понять с первого раза.
Я поняла, что мир устроен так: большинство людей боится того, что отличается. Не потому, что они злые или глупые, а потому, что отличное требует усилия — присмотреться, понять, принять. А усилие утомляет. И проще сказать «нет», чем вглядываться. И проще отказать, чем рискнуть.
Но я поняла и другое: что человек, который остаётся верен себе, даже если это приносит ему страдания, живёт полной жизнью. В нём нет той пустоты, которая образуется у тех, кто всё время приспосабливается, меняет цвет, голос, мысли в угоду обстоятельствам. Эти люди выигрывают в деньгах и положении, но проигрывают в главном — в ощущении, что они есть на самом деле, а не только то, что от них хотят видеть.
Мои зелёные волосы — это моя маленькая, личная война. Не с людьми, нет, с ними я не воюю. Я их понимаю и прощаю им их страх перед необычным. Это война с тем безликим, серым, одинаковым, что давит на каждого из нас с детства: будь как все, не высовывайся, не привлекай внимания. А я высовываюсь. И привлекаю. И не потому, что хочу, чтобы на меня смотрели, а потому, что мне так дышится легко.
Как тот лес после дождя. Как мох на камне. Как перламутровый жук, который не хочет уходить с мшистого уступа.
Заключение
И вот я сижу сейчас вечером, в своей маленькой комнате, за окном темнеет, и зелёные волосы мои отражаются в мутноватом зеркале, том самом, где я четыре года назад впервые увидела себя настоящую. Я всё ещё ищу работу? Да, ищу. Иногда нахожу, иногда теряю. Но я не отчаиваюсь так, как раньше. Потому что отчаяние проходит, а зелёный остаётся.
Может быть, завтра или через год я найду то место, где меня примут целиком, с моими знаниями и с моим цветом. А может, не найду никогда. Но я уже не могу и не хочу быть другой. И удивительное дело — чем больше я принимаю своё решение не меняться, тем спокойнее и твёрже я становлюсь. И тем меньше мне нужно чьё-то одобрение.
В этом, должно быть, и есть главная правда: не в том, какой у тебя цвет волос, а в том, готов ли ты отвечать за свою душу так, как никто другой за тебя не ответит. А я готова. И зелёный — только знак этой готовности. Но без знака и вера слаба. Поэтому я остаюсь зелёной. И, если Бог даст, останусь такой до конца.
Только вот что ещё я заметила: когда я перестала бояться отказов, ко мне как-то сами собой стали приходить люди и дела. Те самые, которым не важна оболочка. Их немного, но они есть. И для них — и для себя — я и храню свой лесной, тихий, упрямый цвет.