«Всякий желает, чтоб его любили как есть, — но никакой человек не лежит камнем на одном месте, чтоб трижды обойти вкруг него и привыкнуть раз и навсегда. Человечья душа течет себе, пути не зная. Берег вдоль — то пологий, то отлогий, пока спешишь рядом, стараясь поспеть за течением, весь обдерешься о прибрежные кусты. Плюнешь и пойдешь назад, навстречу теченью…»
«Восьмёрка». В 2024 году случилось переиздание этого сборника. И я решила, что, раз первой книги от 2012 у меня так и не появилось, самое время обзавестись этими новыми-старыми текстами.
Все ожидания уместились в коннотацию определения «пацанские рассказы». Количеством восемь. Название сборник, к слову, получил не просто из-за банальной арифметики, но и в соответствии со вторым рассказом, где фигурирует незабвенная белая восьмёрка и четвёрка друзей-опричников, государевых людей.
Третий рассказ, «Петров» был напечатан позже ещё в «Семь жизней», книге, которую я люблю и которая стала для меня особенной, потому что именно через неё я познакомилась с тем, как пишет Захар Прилепин. Надо ли говорить, что это было откровением. Устоявшееся «искра, буря, безумие» не опишет и трети моих эмоций. Ключевое словосочетание — «КАК пишет», ибо дай подобные сюжеты или замыслы другому — ничего не выйдет, ничего.
«Восьмёрка», прочитанная спустя два года после рассказов из «Семи жизней», показала, как можно заново влюбиться в автора через короткую прозу. Рассказы и повести, на мой взгляд, это всегда бОльший вызов писательскому мастерству, нежели полноценный роман. Очень сложно создавать короткую историю, я это чувствую, даже будучи читателем. Роман предоставит возможность утонуть и вынырнуть победителем, но если пойдёшь ко дну в рассказе, тебе просто банально не хватит времени победить стихию, тебя убьют границы и форма жанра. Поэтому повествование, которое за 10-20 страниц заставит кровь бежать быстрее и обнаружит в тебе способность испытать полярные эмоции в столь короткий временной диапазон, это есть творение человека, которого мало назвать просто мастером.
В «Восьмёрке» — идеальная структура. Последовательность текстов обретает какое-то магическое влияние на восприятие.
«Витёк»
Рассказ «Витёк» я хочу назвать визионерским, хотя фактически он фиксирует лишь своё время действия, но из той точки видны картины будущего, впрочем, нам уже известного. «Витёк» — это вхождение, подбор регистра к дальнейшему звучанию, что будет дальше — сложно предположить. А дальше…
«Восьмёрка»
История Лыкова, Греха, Шороха и рассказчика. Лихой текст о дружбе и о времени, которое ещё чуть-чуть и выкинет эту дружбу на обочину. Ловко вплетён привет «Саньке».
«А за полночь Грех заметил какую-то пацанву у дороги, расклеивающую листовки.
Лыков тормознул около, я еще не успел сообразить, в чем дело, как Грех вылетел на улицу и пинками выстроил всю пацанву у борта патрульной машины, обзывая их самыми позорными словами.
Я поднял с асфальта выпавшую листовку, приметил вверху черный серп на черном молоте и прочел нехитрый текст. Он был полон человеческого бешенства, возражать которому не имело смысла.
Являясь самозваным опричником при новых порядках, я все удивлялся, отчего наша опричная злоба никому так и не пригодилась, — впору было спросить с государя, почему он столь глуп и слаб? Гонять работяг с мертвых цехов — дело нехитрое, но отвратное; нам бы боярина какого-нибудь проверить на измену. Но бояр наша опричнина не касалась никогда.
И пока не спрашивали с государя мы — подали голос вот эти, неизвестные мне ребятки».
Личные мои симпатии бесшумно сконцентрировались вокруг Шороха. И в одноимённом фильме, снятом А. Учителем в 2013-ом, тоже. И да, повесть лучше, ахах) в фильме понравилось точное попадание в главных персонажей, но категорически мною отвергнут на интуитивном уровне сценарный перекос в сторону любовной линии. В фильме получилось, что, грубо говоря, всё «из-за бабы». А в тексте Аглая важна только рассказчику, а между друзьями проступают и другие — важные — противоречия. В повести фатальное значение обретает встреча омоновцев сразу после аварии, именно там, у забора, все герои повели себя показательно. В фильме финал совсем другой, показался мелодрамным. Кстати, кто там Буца сыграл? Какое-то серое худое пятно мелькало, так и не поняла.
«Петров»
Смешной и грустный рассказ, где, как мне всегда казалось, ментором выступает Судьба, но ведь нет же — характер. Это ещё одно открытие: у Захара иногда повествование доходит до самого-самого края чего-то необъяснимого, то ли триллерного, то ли мистического, но вмиг останавливается там и уходит в сторону по берегу обрыва, очень уверенно, как «так и надо», как если бы это и был такой маршрут. А то, что там жанровая пропасть в миллиметре, так это читателю привиделось, посмотри внимательнее, здесь вообще дорога о другом. О человеке. О том, что он меняется. Или не меняется. Таким видится и «Тень облака на другом берегу».
«Оглобля»
История о том, что «всё окончательно не сбылось»:
«Было понятно: в те годы ему так хорошо дышалось, что до сих пор воздуха в легких хватало не задохнуться.
— Ты помнишь те дни, милый человек? — спросил меня он. — Ты ведь тоже помнишь?
— Как сейчас, — согласился я и, как мог, рассказал свои ощущенья.
…Мы стоим посреди площади, как воронье на льдине. Рядом грязные кремлевские башни, переделанные в кабаки. Речка Волга чуть ниже, и кажется, что до нее запросто дострельнуть сигаретным бычком. Если забраться на ближайший холм и, щурясь от солнца, присмотреться, можно разглядеть посередь земли щербатые разломы, куда, маршируя, осыпаются полки и знамена, цимбалы, кимвалы, и следом сползает почта, вокзал, телеграф — всё, что когда-то захватили в первую очередь и теперь сдали за так».
«Вонт вайн» — о том, что сбылось, но как-то не то и не так, да и не нужно уже.
Главное — два рассказа, от которых просто сносит крышу
Из той категории, когда ещё в середине сюжета внутренний голос удивлённо вопрошает в никуда: «почему, почему об этих текстах не говорят изо всех утюгов, не говорили раньше, ведь я не могла такое пропустить, не говорят сейчас хотя бы где-нибудь. Как вообще возможно, написать так круто?»
Два просто блестящих рассказа, не похожих друг на друга максимально.
«Допрос»
Идёт четвёртым по оглавлению и встречает читателя в грусти-меланхолии после «Петрова» и «Восьмёрки», которая, по всем канонам, чудится главным и, будучи вторым рассказом по порядку, свершившимся событием всей книги.
Но этот «Допрос» упадёт на голову как снег с пушистой еловой лапы. А всё из-за того, как там раскрывается главный герой: мы встречаем его одним, а оставляем другим. При том, что его окружение остаётся прежним. В филигранно отточенном финале мы ясно видим развилку: вот герою обстоятельства дали шанс измениться, и он отчаянно жаждет им воспользоваться, но вот окружающая его среда ничего шокирующего не претерпела, и это болото засосёт его обратно и обездвижит. Или нет? А может, и трансформация внутри героя — иллюзия, воплотившаяся в банальной истерике?
В «Допросе» замечательно прописан не только внутренний конфликт главного героя, но и отыграна партия с отношением к нему читателя. Этот короткий рассказ вытянет наружу твои моральные и заставит смотреть на всё то, что ты в себе откровенно не признавал. Сначала мы симпатизируем главному герою (а как ещё, он вроде как жертва произвола), но появляется злодей. И злодей открывает рот. И я вдруг осознаю, что я понимаю, о чём этот злодей говорит. А главный герой неожиданно сбрасывает льняной хитон, и хитон обнажает тавро позора. При этом разум настаивает на первоначальном раскладе, ибо злодей совершенно точно остаётся злодеем. Но сам факт того, что логика и рассуждения антагониста с учётом его опыта понятны и вдруг приемлемы, заставляет крутить тот рассказ и так и сяк. И видеть, что это больше, чем несколько страниц печатного текста. Вот такая литература. Вот что я люблю. Именно «Допрос» я считаю opus magnum всей «Восьмёрки», и возводит его на пьедестал именно экзистенциальная суть.
«Лес»
Когда Захар пишет про отца, это родниковая вода. Такой текст нужно просто прочитать. Чтобы иметь смелость глядеть в своё прошлое и не бояться умереть от боли. В твоём прошлом много света.
«Восьмёрка», Захар Прилепин, миллион из десяти.