Каннский фестиваль, 1963 год. Зал поднимается. Шарль Азнавур склоняется над рукой советской актрисы, западные продюсеры наперебой сулят контракты, иностранные журналисты пишут об аристократической красоте русской звезды. Маргарита Володина стоит на вершине, и кажется — этому не будет конца.
А потом свет гаснет.
Не постепенно, не от усталости — резко, как будто кто-то щёлкнул выключателем. Роли исчезают. Режиссёры отводят глаза. Имя пропадает из списков проб. И та же женщина, которой аплодировал Канн, спустя тридцать лет моет лестничные пролёты в Париже и работает на кухнях чужих бистро.
Это не легенда и не преувеличение. Это — её жизнь.
«Лишний рот»: детство, которое не прощают
Маргарита появилась на свет в Ленинграде — и сразу окуталась загадкой. В документах значится 1938 год, однако в собственных мемуарах она упоминала, что к началу войны ей было уже около девяти лет. Мать, полька Леокадия Николаевна, убавила дочери возраст — зачем, история умалчивает, но этот маленький обман станет первым из многих парадоксов её биографии.
Отца девочка почти не помнила: родители расстались рано. Летом 1941-го маму отправила её в деревню к родственникам няни — отдохнуть. То, что должно было стать обычными каникулами, растянулось на четыре года.
В чужом доме маленькую Риту не скрывали, что считают нахлебницей. За общий стол не звали. В школу — не пускали. Вместо уроков — веретено, грубая льняная нить, тусклый свет лучины. Из-за тёмных волос и карих глаз местные дети относились к ней с подозрением. Она была чужой везде: ни своего угла, ни защиты, ни имени, которое что-то значило бы здесь.
Четыре года. Потом мать каким-то чудом нашла её и забрала.
«Враг народа» и картошка в подвале
Ленинград не стал тихой гаванью. Мать вернулась из осаждённого города живой, рядом появился отчим-фронтовик — и вскоре написал на неё донос. Леокадию Николаевну отправили в «Кресты». Маргарита в одночасье стала дочерью «врага народа» и вылетела из школы.
Чтобы выжить, подросток шёл на любую работу. Приёмщица в ломбарде. Перебор картошки в ленинградских подвалах. Скромные передачи арестованной матери. Никому не жаловаться и терпеть молча — этот урок она выучила раньше, чем первую театральную роль.
После смены исторической эпохи мать выпустили. Перед Маргаритой открылась вечерняя школа — и другая дорога. Аттестат, поступление в Ленинградский институт культуры, а потом — случайный белый листок на витрине Невского проспекта: Школа-студия МХАТ набирает курс в Ленинграде.
Для измотанной девушки это объявление было не про карьеру. Это был выход — возможность спрятаться за чужими жизнями там, где нет нищеты и семейных бурь. Она сдала экзамены и уехала в Москву.
«Красота, к которой боялись подойти близко»
В Школе-студии МХАТ её заметили сразу: статность, соболиные брови, редкая женственность. Но сама Маргарита держалась особняком — не из высокомерия, а из выработанной годами привычки не опираться на людей. Пустых романов не заводила. Панибратства не допускала. Дистанция была её невидимым щитом.
В 1957 году, ещё студенткой, она согласилась на роль медсестры в приключенческий фильм «Огненные вёрсты» — нарушив строгий запрет на съёмки во время учёбы. Стипендии её немедленно лишили. Деньги имели значение, но она не отступила.
На той съёмочной площадке впервые появился режиссёр Самсон Самсонов.
«Золотая клетка с видом на Канн»
Самсонов был значительно старше и обладал огромным весом в индустрии. Ради молодой актрисы он оставил прежнюю семью — и на Маргариту мгновенно легла репутационная тень. Двери МХАТа захлопнулись. Театральная среда реагировала болезненно.
Но он снял её в пяти своих картинах и лепил из неё звезду — настойчиво, целенаправленно. Поначалу это выглядело как невероятная удача. А потом стало похоже на клетку.
Самсонов не хотел делиться. Чужие сценарии — отклонял. Предложения от других режиссёров — блокировал. Он искренне считал её своим творением и не допускал, чтобы кто-то другой это творение использовал. Профессиональный мир Маргариты сужался — при полном внешнем благополучии, в красивой квартире, рядом с подрастающей дочерью Марией.
В 1963 году всё это временно взорвалось успехом. «Оптимистическая трагедия» — масштабная историческая картина, съёмки на крейсере в Севастополе, рядом Тихонов, Андреев, Санаев. Когда вдова Всеволода Вишневского впервые увидела хрупкую красавицу на пробах, она не поверила, что та сможет сыграть сурового Комиссара. Потом — поверила безоговорочно и отстояла кандидатуру перед художественным советом.
Каннский зал поднялся стоя. Азнавур склонился над её рукой. Западные продюсеры наперебой звали работать.
Домой она вернулась лицом советского кино. Вскоре — заслуженная артистка РСФСР.
«Отказ, который изменил всё»
На пике популярности к ней пришло предложение совершенно иного рода. Влиятельный человек с колоссальными возможностями в индустрии давал понять: любые роли, любые поездки за рубеж — в обмен на личную уступку и неформальную благосклонность.
Для Маргариты это было абсолютно неприемлемо.
Она ответила жёстким отказом. Прикрывалась статусом замужней женщины, полагая, что влиятельный супруг-режиссёр — её надёжный щит. Тогда казалось, что за этой стеной можно сохранить себя.
Щит оказался ненадёжным.
«Фраза, которую никто не доказал — и все запомнили»
В конце десятилетия вышел фильм «Каждый вечер в одиннадцать» — нежная история о зарождающемся чувстве, написанная Эдвардом Радзинским и сыгранная в дуэте с Михаилом Ножкиным. Зрители так поверили в экранную романтику, что начали массово звонить по случайным номерам в поисках своего счастья.
А за кадром брак разваливался. Тринадцать лет — и пути разошлись.
После развода в кулуарах студий поползли разговоры. Говорили, что бывший муж якобы обронил фразу: она больше не будет сниматься. Никто не предъявлял бумаги с официальным запретом. Но режиссёры начали отводить глаза. Предложений становилось катастрофически мало. Её имя всё реже появлялось в списках на пробы.
Была ли это личная месть или просто механика системы, где связи решали всё, — установить невозможно. Но тишина говорила громче любых документов.
«Восемнадцать лет не в центре кадра»
Она не исчезла совсем. В семидесятых стала актрисой Театра-студии киноактёра, ездила по стране с творческими вечерами, читала монологи. Зрители до сих пор вспоминают: когда со сцены объявляли её фамилию, в зале повисала абсолютная тишина — люди просто не верили, что перед ними стоит живая Володина.
Редкие роли оставались сильными. «Последняя жертва» Петра Тодоровского с Олегом Стриженовым. «Поздняя встреча» — рядом с Алексеем Баталовым. В картине «Время и семья Конвей» мать и дочь Мария появились на экране вместе.
Но это было уже не возвращение — скорее напоминание о том, кем она была.
«Два брака как попытка найти стену»
После долгих лет одиночества в жизни Маргариты появился новый муж — человек из коммерческого мира, далёкий от искусства. Казалось: вот наконец надёжная опора. Реальность оказалась другой. Он был связан с сомнительными финансовыми схемами и операциями с драгоценностями, а известная фамилия жены служила ему респектабельной ширмой. Дело закончилось арестом и заключением. Брак рухнул мгновенно.
Потом был врач Михаил Крутиков — совсем другой человек. Тёплый, заботливый, он принял её дочь как свою. Рядом с ним Маргарита впервые за многие годы смогла выдохнуть по-настоящему.
Судьба отмерила им один год. Михаил ушёл из-за сердечного приступа — внезапно.
Злая молва немедленно подхватила: первого мужа разрушила, второго — довела до разбирательств, третьего — «пережила». . . Чужое горе превращалось в повод для обсуждений. Этот жестокий шёпот она несла молча.
«Орли — не финал, а начало другого»
К середине девяностых дочь Мария уже жила в Париже: вышла замуж, родила ребёнка, обустраивала свою жизнь. Ролей в Москве почти не осталось. Материальное положение ухудшалось. По воспоминаниям самой Маргариты, после письма знакомому в Австралию начали приходить анонимные сообщения с настоятельным советом уехать. Природу этих посланий установить невозможно — но чувство небезопасности стало вполне реальным.
Она продала скромное имущество и купила билет в Орли.
Это было не бегство от прошлого и не погоня за красивой жизнью. Это было решение быть рядом с единственным ребёнком и помогать растить внучку. Накопленная усталость от отсутствия ролей, тяжести наговоров и постоянного напряжения сложилась в одно движение — к семье.
Париж встретил её равнодушно. Без языка, без связей, без признанной профессии — она мыла лестницы, работала на кухнях бистро, убирала чужие квартиры, ухаживала за пожилыми людьми. Для неё это не было унижением. Тяжёлый физический труд был знаком с детства — с ленинградских подвалов, с веретена при свете лучины. Привычка выдерживать то, что другим казалось бы невозможным.
«Фартук не отменил корону»
Сегодня Маргарита Володина живёт в небольшой квартире-студии неподалёку от Монмартра. Её мир — дочь, внучка, прихожане русской церкви, несколько знакомых эмигрантов. Продюсеры ток-шоу не раз предлагали солидные гонорары за возвращение и откровенный разговор перед камерами. Она неизменно отказывает.
Просить жалости у публики — ниже её правил.
Это молчание — не пустота и не обида. В нём слышится человек, слишком много раз вынужденный объяснять свою жизнь другим и однажды решивший, что больше не станет.
Детский страх в чужом доме, картошка в ленинградском подвале, мать в «Крестах», белый листок на Невском, Школа-студия МХАТ, Самсонов, Канны, исчезающие роли, тяжёлые браки, парижские кухни и выбранная тишина — всё это не противоречит друг другу. Это одна судьба, в которой достоинство оказалось прочнее и славы, и бедности, и чужих ярлыков.
Маргарита Володина не позволила чужим словам стать последней подписью под своей жизнью. И это, пожалуй, главное, что о ней стоит знать.