Вы когда-нибудь просыпались от того, что в вашей спальне стоит толпа мужчин и ваш муж показывает на вас пальцем? Я - да. И сейчас расскажу, чем это кончилось.
Вечер пятницы обещал быть тихим. Лина, вымотавшаяся за неделю, уснула около одиннадцати, уткнувшись носом в подушку и даже не дождавшись мужа. Димка опять задерживался «на полчасика», но это привычное вранье уже не вызывало боли, скорее глухую усталость.
Проснулась она от резкого щелчка выключателя. Свет в спальне залил комнату нестерпимой белизной, и Лина инстинктивно зажмурилась, а потом, проморгавшись, увидела их.
Четыре тени в дверях спальни. Нет, пять. Вместе с мужем Димкой.
Мужчины стояли плотной стаей, несло от них перегаром, сигаретами и холодным воздухом с улицы. Кто-то уже неловко переминался с ноги на ногу, кто-то, наоборот, нагло скалился. А Димка, красномордый, с расстегнутой рубашкой, пьяно взмахнул рукой в сторону кровати, как экскурсовод, показывающий экспонат в кунсткамере.
— Мужики, — голос его звучал гулко и противно-бодро. — Смотрите. Смотрите, с кем я живу.
Лина замерла. Она была в старой растянутой футболке, без макияжа, со спутанными волосами, и в этот момент почувствовала себя голой, маленькой и грязной. Но не успела она пошевелиться, как Димка продолжил, сплевывая слова:
— Не жена, а страхолюдина. Вон лежит, как тюлень. И требует с меня, понимаешь, внимания! Ты посмотри, посмотри на нее, Колян, — он ткнул пальцем в её сторону, обращаясь к плечистому другу. — Я ведь с ней только когда выпью и могу. Только пьяный. На трезвую голову брезгую.
Кто-то из друзей нервно хохотнул, видимо, тот самый Колян, которому было смешно. Короткий, ржущий звук, похожий на лай. Другой - молодой парень по имени Игорь - наоборот, попятился к выходу, опустив глаза. Ему было стыдно. Он уставился в пол, сжав кулаки, и пробормотал:
— Дим, может, хватит? Она же спит…
— А пусть слышит! — рявкнул Димка, пошатываясь. — Пусть знает правду. Противна она мне, понял? Вся. И развестись не могу - куда я пойду? Квартира не моя! На улицу меня, что ли, эта ме.-гера выкинет? А я, между прочим, мужчина…
Лина села на кровати. Димка этого не заметил, он отвернулся к друзьям, жестикулируя. И тут она сказала. Таким ледяным голосом, от которого у Игоря мурашки по спине побежали.
— Ты закончил?
Димка обернулся. Лицо его вытянулось, но пьяная бравада еще теплилась в мутных глазах.
— О, проснулась… Привет, красави… — начал было он.
— Вон! — сказала Лина. Она встала с кровати босиком, и в этой смешной футболке вдруг стало что-то царское, не терпящее возражений. Её глаза горели сухим пламенем. — Все вон из моей спальни!
— Слышь, ты… — начал было друг Колян, почесывая затылок.
— Я сказала - вон! Мужчины, которые имеют совесть, вон из моей квартиры, а подонков я вышвырну сама! Или вам при всех повторить то, что вы сейчас слышали про «только пьяный» и «страхолюдину»? Вы гордитесь своим другом?
Игорь вылетел первым, чуть не сломав косяк. Его вырвало в прихожей – не то от стыда и отвращения, не то от перепоя. За ним, потупившись, вышли еще двое, не глядя на Лину. Только Колян еще секунду колебался, но, наткнувшись на её взгляд, ретировался. А Димка остался. Он попытался улыбнуться, сделать шаг к ней:
— Лин, ну ты чего? Мужики же свои… Шутка…
— Шутка? — она медленно кивнула. — Хорошо. Я сейчас тебе тоже одну шутку покажу.
И Лина шагнула к нему. Димка, не ожидая такого, попятился, споткнулся о порог и вылетел в коридор, а затем Лина открыла входную дверь квартиры и толкнула мужа наружу. Секунда -и щелкнул замок входной двери изнутри. Он дернул ручку - закрыто.
— Открой! — заорал он, колотя кулаком. — Ты что, с ума сошла?
Лина прошла обратно в спальню, на ватных ногах, села на край кровати и разрыдалась. Но это было быстро. Её трясло, но в груди что-то остывало, превращаясь в твердый, как алмаз, план.
Снаружи Димка орал, топал ногами, звонил в домофон. Сначала требовал, потом умолял, потом угрожал. Лина в это время надела джинсы, заварила себе чаю, села на кухне и подала онлайн заявление на развод.
Она включила телевизор на полную громкость, чтобы не слышать его воплей за дверью. Спать она больше не легла - сидела на кухне, сжимая кружку, и смотрела в одну точку.
Под утро Димка угомонился. Где-то в три он сообразил, что денег у него нет, телефон садится, а до матери на другом конце города полтора часа на перекладных.
— Открой, ду.-ра! Замерзну же! — прохрипел он.
Лина подошла к двери. Не открывая, сказала ровно, чеканя каждое слово:
— Ты хотел знать, на что способна «мегера» и «страхолюдина»? Получи, пас.-ку.-да.
И легла досыпать.
***
Утром Лина проснулась в девять, выспавшаяся как впервые за несколько лет. Димки за дверью уже не было, видимо, ушел пешком, потому что соображать что-то трезвым умом он начал только под утро. На площадке валялась пустая бутылка из-под пива.
***
Вечером Лина сложила вещи мужа в три мусорных мешка. Джинсы, кроссовки, старый свитер. Зазвонил звонок в дверь. Посмотрела в глазок – это был муж. Выставила мешки на лестничную клетку.
— Вот твоё движимое имущество, — сказала она. — А квартира, как ты верно заметил, не твоя. Моя. Мама ждёт. Иди.
В дверях он попытался было закатить скандал, наорать, что она тварь, что без него пропадет. Но Лина просто улыбнулась той самой улыбкой, от которой у мурашек по коже бегут, поднесла телефон к уху и произнесла:
— Алло, полиция? У меня тут...
Димка сглотнул, схватил мешки и побрел вниз.
***
Он ушел к матери. В однушку на окраине, где пахло нафталином, старческой обидой и вечно переваренным супом.
Димка плюхнул мусорные мешки в прихожей, которая была меньше, чем гардеробная в Лининой квартире. Стены здесь давили, потолок казался низким, а с кухни, где горел тусклый свет, уже доносился знакомый с детства, ненавистный голос.
— Приперся, — без приветствия сказала мать, вытирая руки о засаленный фартук. Ей было шестьдесят три, но выглядела она на все семьдесят: морщины, въевшийся никотин в пальцы, вечно поджатые губы. — А я что говорила? Что говорила-то, сынок? — Она уперла руки в бока, и её тень выросла на стене огромной, горбатой. — Я же тебе с самого начала твердила: «Дим, не бери эту ст.-е.-рву, она не нашего круга!» А ты? «Мама, я люблю! Мама, она другая!» Другая? Видишь теперь, какая другая? Выгнала, как пса, даже без копейки!
Димка молча стащил куртку, повесил её на гвоздь рядом с материнским пуховиком. Он чувствовал себя плесенью на стене. Мерзкой, никому не нужной.
— Мам, давай без спектакля, — глухо сказал он, проходя в комнату. — Я устал.
— А я не устала? — мать зашла следом, шаркая тапками. — Я тебя одного подымала, без отца! Думала, сын будет опорой, а ты? Пришёл, как побитый щенок, с собой принёс одни тр.-у.сы грязные и совесть, которой у тебя никогда не было! Господи, за что мне наказание такое?
Димка хотел огрызнуться, но в горле застрял ком. Он посмотрел на диван. Старый, продавленный, с облезлой обивкой, на котором он спал до армии. Это была не кровать с ортопедическим матрасом, где Лина по утрам прижималась к его плечу. Это было отхожее место.
— Ты будешь на диване, — мать махнула рукой. — Белье я постелю, не бойся, не на голых досках. Кормить тебя, поить... — она вдруг заплакала, но злыми, сухими слезами. — Почему так, д.-у-рак? С жиру бесился! Я бы на твоём месте терпела, на коленях ползала, а ты - страхолюдина она, видите ли! Да ты то сам - хорош! Посмотри на себя! Рожа красная, брюхо нависло, работать нормально не хочешь!
— Хватит! — рявкнул Димка, ударив кулаком по столу. Кружка подскочила и звякнула. — Хватит, мать! Не вынуждай! Я и так...
— Что и так? — она не испугалась. Эту женщину нельзя было испугать. — И так на шею матери сел? Сел, сел, голубчик… Садись уж. — Она отвернулась и пошла на кухню, бросив через плечо: — Будешь суп? Только хлеб вчерашний.
Через час они сидели на кухне. Суп оказался недосолен и отдавал лавровым листом, который он не любил. Запах капусты смешивался с дешёвыми сигаретами — мать курила одну за другой, пуская дым в форточку.
— Она красивая, знаешь, — вдруг тихо сказал Димка, уставившись в тарелку. — Я на самом деле... просто... сам не знаю. Накипело. А друзья подначили, выпил я... Сказал про «страхолюдину». Игорь потом в ухо мне дал, представляешь? Свой же друг. Сказал, что я гни.-да последняя.
Мать выпустила струю дыма ему в лицо:
— Правильно дал. Только ты, Димка, не мальчик уже. Ты - мужик, которому сорок лет. И слова твои не выкурить теперь, не съесть. Знаешь, что она мне сказала, когда я позвонила ей? «Ваш сын в моей спальне устроил экскурсию для пьяных харь. Пусть теперь живёт в другом месте».
— Ты звонила? — он поднял глаза.
— Да, хотела узнать как ваши дела, а тут такие новости! Думаешь откуда я все подробности знаю? Я попыталась уговорить ее, может, простит... А она: «Вера Ивановна, вы хорошая женщина, но сына вы воспитали дер.-ь.-мо. И себя не обманывайте, что он золотой - он слабый и злой». Слово в слово. Я даже спорить не стала. Потому что правда.
***
Вечером Димка лежал на продавленном диване, укрывшись выцветшим пледом. Телевизор работал, мать уже ушла спать, оставив его одного на кухне с недопитым чаем и пепельницей.
В комнате было тихо. В этой тишине в голове звучал его собственный голос.
«Мужики, смотрите, с кем я живу... Не жена, а страхолюдина... Только пьяный... Противна мне...»
Он закрыл глаза, но там, под веками, стояла Лина. Не та, которая спала в растянутой футболке, а та, с которой он в молодости только познакомился. Красивая. Невероятно красивая. И чужая теперь навсегда.
Димка заплакал. Тихо, по-щенячьи, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла стиральным порошком «Лотос», от которого его мать никогда не отказывалась.
Его мать права не была ни в чём. Кроме одного: он был дер.-ь.-мом. И дер.-ь.-мо вернулось в свой родной сор.-т.-ир — к капустному супу, дешёвым сигаретам и вечной тишине, в которой каждый вечер умирает маленькая частичка человека, который когда-то мог бы быть счастливым.
Он уснул только под утро, когда за окном начала брезжить серая, безрадостная заря. И во сне он опять шёл к Лине, но дверь не открывалась, а на звонок была приклеена записка: «Уехала. Не ищи. Живи, как заслужил».
Так и жил. На диване у матери. С капустным супом. С памятью. С собой.
***
Пока Димка плелся через весь город к матери, волоча мусорные мешки и проклиная всё на свете, Лина не сидела сложа руки. Она действовала, она набрала номер.
— Алло, это служба «Добрый мастер»? Мне нужна замена замков. Срочно. Да, входных. Сегодня. Через час? Жду.
Через пятьдесят минут в дверь позвонили. Лина глянула в глазок - на площадке стоял невысокий коренастый мужчина в синей спецовке, с ящиком инструментов и честным усталым лицом.
— Здравствуйте, я Сергей, по вызову, — представился он, надевая бахилы. — Что у вас? Замки менять?
— Да, — сказала Лина. — И верхний, и нижний. Вот эти, — она указала на дверь. — Чтобы старые ключи стали просто железками.
Мастер присел на корточки, осмотрел скважины, покрутил отверткой.
— Хорошие замки, — заметил он. — Честно сказать, менять жалко. Может, перекодировать?
— Нет, — отрезала Лина. — У меня муж… Я развожусь. Он приходить не должен.
Сергей поднял на неё глаза. В них не было любопытства или осуждения - только молчаливое понимание. Таких заказов у него были десятки. Женщины с красными глазами, женщины с поджатыми губами, женщины, которые наконец-то сказали «хватит».
— Понял, — коротко кивнул он. — Сделаем. Есть пожелания по типу? Сувальдные, цилиндровые, с ручкой?
— Какие надёжнее, — вздохнула Лина. — Чтобы ни одна сво.-лочь не вошла.
Он работал быстро и аккуратно. Жужжала дрель, сыпалась металлическая пыль, щёлкали механизмы. Лина стояла у окна в коридоре, обхватив себя руками, и смотрела на двор, где по вечерам они с Димкой когда-то выходили гулять. Семь лет.
«Где были мои глаза?» — этот вопрос сверлил мозг, как та самая дрель - металл.
Она закрыла глаза и провалилась в воспоминания.
***
Первое свидание. Он пришел с цветами, чуть пьяный, рассказывал смешные истории, и она смеялась до колик. Казался весёлым, лёгким, «душой компании». А потом началось: сначала мелкие подколы про то, что она много красится. Потом «шутки» про её друзей. Потом про её работу. Потом про её вес. «Ну ты чего, Лин, это же юмор? У тебя чувства нет?»
А когда она первый раз заплакала после его слов, он обнял и сказал: «Прости, дурака, я же люблю тебя просто без памяти». И она поверила. Потому что хотела верить. Потому что быть одной страшнее, чем терпеть. Потому что мама всегда говорила: «Терпи, дочка, не сахарная не, растаешь».
Она терпела, когда он приходил пьяный. Терпела, когда он хлопал дверью и уходил на три дня, а потом возвращался с коробкой конфет. Терпела его мать, которая считала её «выскочкой, отбившей сына у семьи».
Она терпела даже то, что на пятый год брака он перестал с ней спать на трезвую голову. Ложился спиной и говорил: «Устал». А когда выпивал лез с мокрыми губами, и ей хотелось вымыться после этого хлоркой. Но она считала, что так у всех. Что она просто много требует.
А теперь - этот вечер. Толпа мужчин в спальне. Свет, ударивший в лицо. Его палец, указывающий на неё: «Смотрите, с кем я живу». Чужой ржущий смех.
Она открыла глаза. На глазах выступили слёзы, но Лина быстро смахнула их тыльной стороной ладони.
— Ну всё, принимайте работу, — кивнул мастер Сергей, — И два комплекта ключей.
— Спасибо, — сказала она, расплачиваясь. — Вы меня спасли.
— Я просто замки меняю, — мастер надел куртку. — Спасаете себя вы сами. Судя по решительности - справитесь.
Он ушёл. Лина осталась одна в коридоре, держа новые ключи на ладони. Три штуки. Серебряные, холодные, пахнущие маслом. Ключи от новой жизни.
Она подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на себя. Тридцать четыре года. Уставшие глаза, но живые. Морщинки в уголках губ, но не от смеха, а от вечных «ты чего такая серьёзная, улыбнись». Волосы чуть секутся на концах - запустила себя. Но под этим ещё есть женщина. Красивая, умная, терпеливая за гранью добра.
— Никогда, — сказала она своему отражению вслух. — Слышишь, Лина? Никогда. Ни одна сволочь не войдет в твою жизнь. Никто не устроит цирк в твоей спальне. Никто не посмеет назвать тебя страхолюдиной даже в бреду.
Она взяла старые ключи. Несколько секунд подержала их в руке, а потом бросила в мусорное ведро. Звякнули, упали на банановую кожуру и газеты.
Вечером к ней пришла подруга Ленка.
— Ты как? — спросила Ленка, обнимая её. — когда ты рассказала, чуть инфаркт не получила. Придушить его хотела.
— А я жалеть хотела, — призналась Лина. — Весь день. Думала: куда он пойдет, как он будет, мать у него старая... А потом вспомнила его рожу в дверях спальни. И передумала.
— Правильно, — Ленка разлила вино. — Он взрослый мужик. Пусть крутится. А ты - живи. Дыши. Он тебя недостоин, слышишь? Ни на миллиметр.
Они сидели до полуночи. Смеялись. Перебирали фотографии на телефоне, где Димка был только на каждом пятом кадре — угрюмый, отстранённый, чужой. Лина удалила все до единой.
— Новые замки — новая жизнь, — подняла Ленка бокал. — За тебя.
***
Ночью она спала крепко, без снов. Проснулась от того, что солнце светило прямо в лицо и ласково гладило по щеке. В квартире было пусто, чисто и тихо. Ни храпа, ни запаха перегара в ванной. Ни чужой зубной щётки в стакане. Только она, её новая дверь с новыми замками и чувство странного, непривычного, почти забытого счастья.
Она подошла к входной двери, посмотрела в глазок. Димки не было. И больше не будет.
Она взяла мобильный и заказала себе в салон красоты — маникюр, укладку, массаж.
Лина закрыла за собой дверь, провернула ключ два раза и пошла в новую жизнь.