Глава 1. В которой шкаф оказывается порталом, а джинсы — сублимацией Брахмана
Они говорят, что семейная жизнь — это не ложе из роз. Но это ложь, потому что ни роз, ни даже шипов от них в нормальной семейной жизни нет. На самом деле семейная жизнь — это не ложе, а гардеробная. Огромная, бесконечная, тёмная гардеробная, в которой каждый день происходит трансгрессия, имя которой — Сборы. Древнегреческие мистерии, египетская Книга мёртвых и даже знаменитый китайский трактат «И-Цзин» меркнут перед этим священнодейством. А если быть точным — перед тем, как священнодейство сменяется священным ужасом.
Герой нашего повествования, человек, которого жена называла то Лёшей, то Алёшей, то «ты где», а про себя он называл «уставшим от бытия наблюдателем», звал себя просто — Алексей Игоревич Свиридов. Ему было тридцать восемь. Он работал в конторе, которая занималась чем-то настолько неважным, что сам он уже через пять минут после окончания рабочего дня не мог вспомнить, чем именно. Жена его, Ирина, тридцати шести лет от роду, была, напротив, женщиной глубокой и содержательной. По крайней мере, ей так казалось. И каждое её действие, особенно то, что касалось выхода из дома, было наполнено содержанием настолько плотным, что оно прогибало пространство-время наподобие чёрной дыры.
Сейчас Алексей Игоревич сидел в кресле, которое они купили шесть лет назад в «Икее» и которое давно уже имело собственное философское течение — экзистенциализм с примесью гедонизма, потому что в него было удобно падать после работы, но вставалось из него всегда с чувством лёгкой тошноты. Он пил кофе. Точнее, он делал вид, что пьёт кофе, потому что настоящий кофе закончился ещё в прошлую среду, и он пил растворимый суррогат, цинично названный производителем «Элитный арабика».
На часах было семнадцать тридцать. Через сорок минут им нужно было быть у друзей. Сорок минут. Целая вечность с точки зрения физики. И мгновение с точки зрения женщины, которая только что, секунду назад, сказала: «Лёш, я сейчас быстренько переоденусь, и поехали».
Слово «быстренько» было ключевым. В лексиконе Алексея Игоревича оно означало «минут пять». В лексиконе Ирины оно означало «от сорока минут до тепловой смерти Вселенной, в зависимости от фазы Луны и того, как лежит свитер».
— Хорошо, — сказал Алексей и придал лицу выражение, которое он изучал годами — выражение мужчины, который абсолютно свободен внутри себя и не зависит от внешних обстоятельств. На самом деле он уже начал считать. Раз. Два. Три.
На третьем счёте Ирина поднялась с пуфика, на котором сидела в позе Будды, только более нервной. Она была в домашних штанах, футболке с надписью «Paris» и растянутых носках. Сейчас, через мгновение, она войдёт в спальню, откуда доносился тихий шум — это работал их шкаф, вернее, его внутренний демон.
— Ирин, может, не надо? — робко спросил Алексей, зная ответ.
— Что «не надо»? — переспросила она, и в её голосе появилась та стальная нотка, которая обычно предвещала лавину.
— Ну… переодеваться. Ты и так хорошо выглядишь.
— В этих штанах? Лёш, ты в своём уме? Там же Наташка с Саней будут. Я что, должна выглядеть как бомжиха с Павелецкого вокзала? — Ирина посмотрела на мужа так, словно он только что предложил ей пойти на званый ужин в костюме осьминога.
— Ладно, — сдался Алексей. И добавил про себя: «Пятьдесят девять, шестьдесят, шестьдесят один…»
Ирина скрылась в спальне. И почти сразу, словно по команде, из открытой двери вылетела первая вещь. Это была кофта. Не та, которую она носила минуту назад, а какая-то другая, тёмно-синяя, с длинным рукавом. Кофта описала в воздухе дугу, похожую на траекторию боевой ракеты «Тополь-М», и шлёпнулась на спинку стула. Алексей машинально отметил — промах. Обычно на спинку стула попадали только вещи, брошенные в состоянии среднего раздражения. Лёгкое раздражение отправляло вещи на пол. Чрезвычайное — в окно (дважды за шесть лет окно выходило на балкон, так что жертв не было).
Вслед за кофтой из спальни вылетели джинсы.
Алексей Игоревич напрягся. Джинсы были первым звоночком. Если джинсы вылетели, значит, Ирина перешла в фазу «Примерка первого слоя». Фаза «Примерка первого слоя» включала в себя маниакальное перебирание всех брюк, юбок, платьев и комбинезонов, которые только можно вообразить. Причём комбинезоны надевались и снимались с такой скоростью, что, если бы Алексей не видел это собственными глазами, он бы подумал, что Ирина прошла курс каскадёров.
Джинсы были синие, прямые, без потёртостей. Они приземлились на пол. Алексей поставил им оценку — «хорошо, но без души». Через три секунды из спальни вылетели вторые джинсы — уже чёрные, зауженные. Эти долетели только до порога и легли аккуратной горкой, словно извиняясь.
— Лёш! — крикнула Ирина. — Ты не помнишь, куда я дела свои серые джинсы?
— Какие серые? У тебя три пары серых джинс, — ответил Алексей, не поднимая головы.
— Те, что с оттянутым коленом!
Алексей задумался. Понятие «оттянутое колено» в гардеробе Ирины было столь же размытым, как понятие «скорость света» в квантовой механике. Он предположил, что речь идёт о джинсах, которые она носила два года назад и которые, по его сведениям, лежали в глубокой складке бытия, а точнее — на антресоли, в пакете с надписью «Сдать в секонд-хенд».
— На антресолях, — ответил он.
Наступила тишина. Такая тишина, которая бывает перед боем курантов или перед тем, как лавина окончательно сходит вниз. Алексей услышал шорох — Ирина зачем-то полезла на антресоли, хотя до этого он был уверен, что она не слышала его слов. Тишина длилась семь секунд. На восьмой из спальни вылетели уже третьи джинсы — те самые, серые, с оттянутым коленом. Они пролетели всю комнату, задели люстру и упали прямо на пульта от телевизора, который Алексей искал три дня.
— Живучесть, — уважительно прошептал Алексей.
Он пересел в кресле поудобнее, понимая, что ближайшие полчаса его жизнь превратится в цирк. Но не в тот цирк, где клоуны на арене, а в тот, где зритель сам становится клоуном. Впрочем, он уже привык. Первые три года брака это вызывало у него приступы бешенства. Он пытался помогать. Он пытался советовать. Однажды, в приступе педагогического кретинизма, он даже составил «Алгоритм оптимального выбора одежды для выхода в свет», который включал три пункта: 1) Определить погоду. 2) Выбрать категорию одежды (повседневная/праздничная). 3) Одеться. Ирина тогда посмотрела на него так, словно он прочитал ей лекцию о преимуществах карточной системы снабжения при социализме, и сказала три слова, которые он запомнил на всю жизнь: «Ты ничего не понимаешь».
И она была права. Он действительно ничего не понимал. Женский выбор одежды — это не выбор. Это сублимация. Это ритуал. Это такая же неотъемлемая часть женской психики, как утреннее «ничего не надеть» перед открытым шкафом, в котором висит двести тридцать семь вещей, включая двадцать пять чёрных футболок, различающихся только оттенком черноты в спектре.
Алексей вздохнул, отставил чашку с суррогатным кофе и уже собрался погрузиться в состояние дзен-наблюдательности, когда из спальни донёсся новый звук. Это был звук платья. Платья имеют свою звуковую дорожку. Если джинсы шуршат, то платье шелестит. Шелест был настойчивым и агрессивным — значит, Ирина примеряла платье, которое ей, скорее всего, не шло, но она хотела, чтобы оно пошло. Платье было сиреневым, с цветочным принтом, купленное на распродаже «Летняя сказка» за три тысячи рублей, хотя изначально стоило двадцать тысяч.
Платье вылетело из спальни и повисло на ручке двери, приняв позу повешенного. Алексей кивнул — неплохо. Но тут же следом вылетело другое платье, чёрное, вечернее, явно неуместное для похода к друзьям на дачу, где предполагались шашлыки и, возможно, лёгкий моросящий дождь. Чёрное платье было явно с претензией.
— Ты куда собралась? — осторожно спросил Алексей. — Там же грязь будет.
— А я знаю? — крикнула Ирина. — Может, мы после у них в ресторан пойдём?
— Мы не пойдём в ресторан, — мягко сказал Алексей. — У них дома. На даче. Шашлыки.
— А вдруг?
Вот это «а вдруг» было главным двигателем Сборов. А вдруг пойдём в театр? А вдруг встретим кого-то важного? А вдруг будет фотосессия? А вдруг налетит инопланетный разум и судить нас будет по одежде? Алексей представить себе не мог, какой именно экзистенциальный страх прячется за этим «а вдруг», но знал одно: оно всегда проигрывает. Они шли к друзьям на дачу. Шли уже три года. Ни разу из дачи не превращались в оперный театр. Ни разу.
Но Ирина каждый раз примеряла вечернее платье. Это был ритуал. Это было необходимо для баланса внутренней энергии. Если бы она не примеряла платье, то, возможно, джинсы бы сами собой не наделись. Так работает женский мозг — через отрицание и преодоление.
Платье слетело с ручки двери, уступив место свитеру. Свитер с оленями. Алексей внутренне содрогнулся. Свитер с оленями появлялся в каждом акте Сборов, начиная с сентября и заканчивая маем, но никогда не надевался. Его функция была декоративной. Он служил напоминанием о том, что зима близко, и что надо бы купить новые сапоги, но денег нет, и что вообще жизнь — боль.
Ирина вышла из спальни в чём-то среднем между домашними штанами и парадным выходом. На ней были те самые серые джинсы (с оттянутым коленом!), белая футболка и один носок — второй она держала в руке.
— Ну как? — спросила она, вертясь перед зеркалом, висевшим в прихожей. Алексей прекрасно знал, что ответ «нормально» или «хорошо» приведёт к тому, что она переоденется ещё три раза. Истина была в том, что она не спрашивала его мнения. Она спрашивала у зеркала. А Алексей был просто динамиком, через который зеркало передавало свой ответ.
— Ты прекрасна, — сказал Алексей. Это был единственный ответ, который сокращал фазу «Примерки» на минуту-другую.
— Врёшь, — сказала Ирина и скрылась обратно.
Следующий залп был массированным. Из спальни вылетели трое джинсов (синие, чёрные и какие-то бежевые, которых Алексей раньше не видел), два свитера, четыре футболки (белая, чёрная, полосатая и с надписью «Кофе — это любовь») и один бюстгальтер. Бюстгальтер приземлился на люстру. Алексей внутренне зааплодировал — такого мастерства он ещё не видел.
Глава 2. В которой погода становится персонажем, а апокалипсис — родным
Всё это происходило в середине сентября. За окном собирался дождь, но ещё не решил, идти ему или нет. Такая погода называется «преддождевая тоска», и она действует на женщин так же, как запах валерьянки на кошек — успокаивает, но парадоксальным образом побуждает к действию. Ирина, однако, не смотрела в окно. Она доверяла своим внутренним ощущениям, а они подсказывали ей, что на улице, возможно, холодно. Или тепло. Или ветрено. Или всё сразу.
— Лёш, а там сколько градусов? — крикнула она из глубин шкафа. Её голос звучал приглушённо, будто она звонила из пещеры.
— Плюс двенадцать, — сказал Алексей, глянув в телефон.
— А ночью?
— Мы не остаёмся на ночь.
— А вдруг останемся?
Вот опять это «а вдруг». Алексей глубоко вздохнул и понял, что Сборы переходят в следующую фазу — фазу «Зимнего солнцестояния», несмотря на то, что на дворе была золотая осень. Эта фаза включала в себя обязательную проверку всего зимнего ассортимента: шапок, варежек, шарфов, пуховиков и термобелья.
Ирина вынырнула из шкафа, держа в руках пуховик. Пуховик был оранжевый. Она купила его три года назад, надела один раз — и то потому, что сломалась машина и пришлось идти пешком до метро, а на улице было минус двадцать пять. С тех пор пуховик висел в шкафу, выполняя роль музейного экспоната эпохи «Когда я думала, что буду часто ездить в горы».
— Может, взять пуховик? — спросила Ирина, примеряя его прямо поверх футболки и домашних штанов.
— На улице плюс двенадцать, — ещё раз терпеливо сказал Алексей. — В пуховике ты умрёшь от теплового удара.
— А вдруг похолодает?
— Синоптики обещают до вечера плюс десять. Это не та температура, при которой надевают пуховик. Пуховик надевают при минус десяти.
— Синоптики врут, — уверенно сказала Ирина и кинула пуховик на диван. Пуховик был объёмен. Он накрыл собой примерно треть гостиной, погребя под собой пульт, журнальный столик и кота, который до этого мирно спал. Кот, кстати, вылез из-под пуховика с выражением лица, которое явно говорило: «Я это предвидел, и вообще, вы все умрёте».
Следом за пуховиком полетели шапки. Три шапки. Одна вязаная, с помпоном (помпон оторвался на второй секунде полёта и укатился под холодильник), вторая — спортивная, из флиса (приземлилась на лампу), третья — меховая, из какого-то зверька, который наверняка был редким и занесённым в Красную книгу. Меховая шапка была куплена пять лет назад «на вырост» — выросла только плесень на коробке, но Ирина её берегла.
— Ты помнишь, где мои варежки? — спросила она, одновременно роясь в ящике комода, где лежали носки, перчатки и зарядные устройства от телефонов, которые уже никто не помнил, к чему.
— В нижнем ящике, — ответил Алексей.
— Там только одна пара!
— Значит, одна пара тебе и нужна. Рук у тебя две.
— А если я потеряю?
— Ты не потеряешь их за два часа в гостях на даче.
— Ты не знаешь, что может случиться.
Ирина выудила из недр комода три пары варежек. Первая была синяя, вторая — серая, третья — вообще без пальцев, митенки, которые смотрелись как отрезанные пальцы на резинке. Алексей про себя назвал их «варежки-убийцы».
Надев их все по очереди, Ирина замерла перед зеркалом. Картина была сюрреалистической. На ней были серые джинсы с оттянутым коленом, белая футболка, оранжевый пуховик, меховая шапка (без помпона, но с помпоном от вязаной шапки, который она машинально воткнула в мех), на левой руке синяя варежка, на правой — серая, а митенки болтались на шее, как удав.
— Ну что, можно ехать? — спросила она с вызовом.
Алексей смотрел на неё, и губы его начинали дрожать. Не от злости. От смеха. Он давно заметил, что если отстраниться от ситуации и посмотреть на неё со стороны, то это не трагедия, не катастрофа и даже не бытовая драма. Это комедия. Чистая, высококачественная комедия положений. Женщина, собирающаяся в гости, — это архетип, который древние греки, если бы дожили до наших дней, включили бы в свои мифы, назвав «Прометей, собирающийся на Олимп, но застрявший в гардеробной».
Он вспомнил, как три года назад, в начале их брака, он бесился. Он кричал. Он хлопал дверью. Однажды даже вышел на улицу и простоял там пятнадцать минут в одном свитере, надеясь, что мороз вразумит её быстрее, чем слова. Не вразумило. Она вышла через сорок минут и искренне удивилась, почему он стоит без шапки. «Ты что, замёрзнешь же», — сказала она, и в её голосе была такая неподдельная забота, что Алексей тогда понял: она не издевается. Она просто живёт в другой временной и пространственной системе координат. В системе, где пятнадцать минут сборов равны семидесяти пяти человеческим минутам, а шкаф — это не место хранения вещей, а живой организм, требующий жертвоприношений в виде выброшенных джинсов.
Глава 3. В которой включается музыка, и мир обретает гармонию
И вот теперь он сидел в кресле, смотрел на Ирину, облачённую в солярно-зимний гибрид, и думал. Он думал о том, что если бы весь этот процесс показать инопланетянину, который никогда не видел людей, он бы решил, что земные самки перед выходом из убежища исполняют танец плодородия, совмещённый с ритуальным самоистязанием. И был бы прав.
Алексей взял телефон. Он не знал, зачем он это делает. Просто его палец сам открыл интернет. Потом сам открыл поиск. Потом сам набрал три слова: «Benny Hill Theme».
И мир перевернулся.
Знаете, есть музыка, которая меняет пространство. «Лунная соната» делает комнату шире и темнее. Металлический рок заставляет стены вибрировать. А мелодия из «Шоу Бенни Хилла» — эта быстрая, галопирующая, наглая мелодия с пританцовывающим саксофоном — она превращает любое действие в фарс. Любое. Даже похороны. Особенно похороны.
Алексей нажал «воспроизведение» и добавил громкости на три четверти.
Комната наполнилась звуками. Ту-ру-ру-ру-ру-ру!
Ирина как раз в этот момент разворачивалась перед зеркалом, проверяя, не съехал ли набок пуховик. Под музыку её поворот выглядел так, будто она репетирует танец маленьких лебедей, только уставших и с метаболическим синдромом. Она сняла шапку — это движение под музыку превратилось в неловкий реверанс. Она кинула шапку на диван — полёт шапки идеально синхронизировался с акцентом духовых.
Алексей не выдержал и рассмеялся. Не тихо, как обычно, когда старается скрыть раздражение, а громко, от души, запрокинув голову.
Ирина замерла.
— Ты чего? — спросила она, и в голосе её зазвучало подозрение. Не то чтобы она не привыкла к его смеху, но этот смех был другим. В нём не было усталости. В нём была радость.
— Ничего, — сказал Алексей, давясь хохотом. — Продолжай.
— Что за музыка? — Ирина прислушалась. Её лицо вытянулось. Она узнала мелодию. Кто её не узнает? Эта мелодия преследовала человечество с шестидесятых годов, появляясь в каждом втором скетч-шоу и каждом третьем смешном видео с падающими котами.
— Это просто фон, — сказал Алексей, стараясь придать голосу максимальную серьёзность. Но у него не получилось, потому что мелодия играла, и в этот самый момент Ирина пошла к шкафу. Её походка — быстрая, челночная, с лёгким подпрыгиванием, чтобы не наступить на разбросанные вещи — идеально легла на ритм.
Она скрылась в спальне. Музыка играла. Через пять секунд оттуда вылетел свитер. Свитер с оленями. В этот раз он пролетел особенно лихо — с кувырком, как акробат из цирка дю Солей. Алексей представил, что если бы этот полёт был снят на замедленной съёмке, олени на свитере переглядывались бы и пожимали плечами: «И зачем нас сюда звали?»
— Выключи! — крикнула Ирина из спальни, но в её голосе не было злости. Было что-то другое. Смущение? Нет. Скорее, невозможность сохранить пафос на фоне этой музыки. Пафос и «Бенни Хилл» несовместимы, как квадратный корень из отрицательного числа и реальная жизнь.
— Не выключу, — ответил Алексей, вставая с кресла. Он прошёлся по комнате, ловко перепрыгивая через варежки и платья. Кот продолжал сидеть под пуховиком, и его усы ритмично подрагивали в такт мелодии.
Ирина вышла из спальни. Она уже сняла пуховик и меховую шапку. На ней были только джинсы с оттянутым коленом и футболка. Она держала в руках два свитера — серый и зелёный — и крутила их перед собой, как будто взвешивала.
— Ну как? — спросила она, но в этом «ну как» уже не было той экзистенциальной муки, что раньше. Была лёгкость. Музыка делала своё дело: она превращала трагедию выбора в немую комедию, где все решения одинаково нелепы и одинаково прекрасны.
— Бери зелёный, — сказал Алексей.
— Почему зелёный?
— Потому что он идёт к твоим глазам.
Это была чистая правда. Или нет. Алексей не разбирался в том, что идёт к глазам. Но зелёный свитер был тоньше, а значит, Ирина не вспотеет в гостях. И ещё — зелёный свитер не сыпался ворсом на чёрные джинсы в отличие от серого, который она надевала в прошлый раз и который стал причиной скандала в машине: «Ты видел, что они мне сказали? Что я как ёлка! А кто виноват? Ты, потому что сказал, что зелёный идёт к моим глазам!» Но сейчас, под музыку, даже воспоминание об этом скандале казалось смешным.
— Ладно, — неожиданно легко согласилась Ирина и натянула зелёный свитер.
Она снова подошла к зеркалу. Музыка играла. Она повернулась влево, потом вправо — и эти повороты напоминали движения заводной куклы, у которой села батарейка, но она всё равно пытается танцевать. Ирина вдруг улыбнулась.
— Ты идиот, — сказала она, обращаясь к отражению Алексея в зеркале.
— Знаю, — ответил Алексей.
— Выключи этот ужас.
Он выключил. Тишина в комнате была оглушительной. В этой тишине стало слышно, как кот вздыхает под пуховиком, как капает вода на кухне (кран тек уже полгода, и это стало частью домашней симфонии), и как часы на стене отсчитывают минуты. Оставалось пятнадцать минут до выхода.
Ирина надела нормальную шапку — вязаную, серую, без помпона (помпон так и остался лежать под холодильником). На шарф она забила, потому что плюс двенадцать. Варежки взяла одни, синие. Алексей заметил, что она даже не стала проверять, где лежат вторые. Прогресс.
— Я готова, — сказала она.
Алексей встал. Надел свои джинсы — те самые, в которых он ходил всегда, потому что у него была одна пара джинс и одна пара выходных брюк, которые он надевал на корпоративы и похороны. Надел свитер — чёрный, простой, купленный в переходе за семьсот рублей четыре года назад. Куртку — три секунды. Шапку — две секунды. Обулся — сорок секунд, потому что шнурки.
Они стояли в прихожей. Ирина смотрела на него. Он смотрел на неё.
— Ты даже не спросил, что я надела, — сказала она с лёгкой обидой.
— Я вижу, что ты надела, — ответил он. — И ты прекрасна.
Она фыркнула. Но ничего не сказала. Потому что знала: это правда. Не про красоту (хотя она и правда была красива — в зелёном свитере, с чуть растрёпанными после всех этих метаний волосами, с румянцем на щеках от беготни по квартире). А правда была в другом. В том, что он наконец перестал беситься. Он перестал бороться с её сборами. Он принял их как данность, как погоду, как всемирное тяготение. И даже нашёл способ превратить их в радость.
Эпилог, в котором делается неожиданный вывод
Они вышли из подъезда. Дождя не было. Было свежо, но не холодно. Ирина застегнула куртку и взяла Алексея под руку.
— Ты знаешь, — сказала она, когда они шли к машине, — эта твоя музыка… она глупая.
— Глупая, — согласился Алексей.
— Но ты прав. Если смотреть на это со стороны… это и правда смешно.
— Я знаю, — сказал он.
Она немного помолчала. Потом добавила:
— Только ты больше никому не говори. Про эту музыку.
— Никому, — пообещал Алексей.
Он завёл машину. Включил печку. Убрал телефон в карман. И только хотел тронуться, как Ирина сказала:
— Стой! А шапку-то я свою помпонную не взяла. А вдруг похолодает?
Алексей посмотрел на неё. И — о чудо — в его глазах не было ни капли раздражения. Он вздохнул, заглушил двигатель и сказал, улыбаясь:
— Сходи. Я подожду.
— Спасибо, — сказала Ирина и выпорхнула из машины. Она шла к подъезду быстрым, челночным шагом. И Алексею почему-то показалось, что в её походке слышится та самая мелодия.
Ту-ру-ру-ру-ру-ру.