Я открыла дверь — и замерла.
Запах больницы всё ещё въедался в одежду. Хлорка и лекарства. Я не успела переодеться. Не успела выдохнуть после двух суток в палате, после маминой выписки, после дороги домой.
Соня кинулась на шею. Тёплая. Живая.
— Мама!
Павел стоял в стороне. Бледный. С кругами под глазами — не детскими, взрослыми. На плите громоздилась немытая посуда. Игрушки разбросаны по полу. В раковине — засохшая каша.
Я обвела комнату глазами.
— Где отец?
Павел отвёл взгляд.
— На рыбалке. С ночёвкой. Я хотел тебе позвонить — он запретил. Сказал: «Ты взрослый, я в твои годы за твоими дядей и тётей смотрел и не жаловался».
Он помолчал. Голос стал тише — без жалобы, просто констатация факта.
— А ночью Соня плакала. Звала тебя. У неё температура поднялась. Я не знал, что делать. Хотел скорую вызвать — папа сказал: «Не выдумывай, само пройдёт».
Я стояла в дверях. Рука на косяке побелела. Внутри что-то треснуло — глухо, как ломается дерево в сердцевине ствола.
«Вот теперь всё».
Двое суток назад я сидела в больничной палате. Мама спала после капельницы. Я поправила одеяло, взяла телефон, написала Олегу: «Маму завтра выписывают. Я буду дома послезавтра. Дети на тебе».
Ответ пришёл сразу: «Ок. Не волнуйся».
Я верила. Зря.
Я накормила детей. Уложила Соню — температуру сбила сразу, но она ещё дышала часто, во сне вздрагивала. Поговорила с Павлом. Он сидел на краю кровати — плечи острые, руки сложены на коленях.
— Ты герой, — сказала я. — Но так быть не должно. И он не имел права запрещать тебе звонить мне. Никогда.
Павел кивнул и уснул мгновенно — вымотанный за двое суток одиночества.
Я сидела на кухне. Ждала.
В третьем часу ночи хлопнула дверь. Олег вошёл — пьяный, довольный. В руке ведро с рыбой. Чешуя блестела в тусклом свете лампочки.
— О, ты дома! Смотри, какой улов! Лещи, подлещики — красота!
— Олег, нам надо поговорить. Маму выписали. Ты оставил детей одних. Ты запретил Павлу звонить мне. У Сони поднялась температура — он не знал, что делать, а ты сказал «само пройдёт». Ему десять лет. Соне — пять.
Он поставил ведро на пол. Вытер руки о штаны.
— А что такого? Я в его годы за двоими смотрел и ничего — выжил. Пашка справился. Видишь — всё нормально. Мужики позвали, я не мог отказаться. Ты чего шум поднимаешь, я устал.
От него пахло рекой и перегаром. Он прошёл в спальню и лёг. Через минуту уже храпел.
Я сидела за столом. Не двигалась. Смотрела на ведро с рыбой. Рыба ещё шевелилась — открывала рот, хватала воздух.
Ночью я вышла во двор.
Сарай был открыт. Его царство. Удочки — японские, дорогие, выбиравшиеся годами. Спиннинги. Коробки с блёснами. Садок. Складной стульчик. Термос.
Я вынесла всё на пустырь за баней. Сложила в кучу — снасти, удочки, всё, что он любил больше семьи. Облила жидкостью для розжига. Достала спички.
Пламя взвилось в открытое небо. Пластик трещал, плавился, горел. Пахло рыбой и концом моих ожиданий.
Сзади — шорох. Павел. Вышел в пижаме. Смотрит на огонь. Молчит. Я не стала его прогонять. Не стала объяснять. Просто положила руку ему на плечо.
— Иди спать. Всё хорошо.
Он кивнул и ушёл. Я стояла и смотрела, пока последняя удочка не превратилась в пепел.
Утром Олег вышел во двор. Остановился. Уставился на пепелище за баней. Лицо медленно менялось — непонимание, потом догадка, потом ярость.
— Ты что наделала?! Ты знаешь, сколько это стоило?!
Я вышла на крыльцо. Скрестила руки на груди. Дождалась, пока он замолчит. Заговорила тихо — тише, чем обычно. Так тихо, что ему пришлось вслушиваться.
— А ты знаешь, сколько стоят наши дети?
Он открыл рот — и закрыл.
— Ты потерял удочки. А я чуть не потеряла Павла и Соню. Павел не спал двое суток, пока ты пил с друзьями. У Сони поднялась температура — он не знал, что делать, а ты запретил звонить мне. Сказал ему: «Ты взрослый, я в твои годы справлялся». Ему десять. Ты оставил их одних и уехал. Что было бы, случись пожар? Или Соня заболела бы сильнее? Ты подумал об этом, когда насаживал червя на крючок?
— Не ори, и так голова болит, а ты тут с утра пилишь!
— А что будет в следующий раз? Ты снова оставишь их одних? А если я заболею? Если меня положат в больницу? Ты снова скажешь Павлу: ты взрослый, справляйся?
Он молчал.
— Теперь ты знаешь, что бывает, когда теряют то, что любят. Ты потерял удочки. Считай — легко отделался. Дети целы. А могло быть иначе.
Я повернулась и зашла в дом. Олег остался стоять на крыльце. Опустил плечи. Смотрел на пепел.
На кухне стояло ведро с рыбой. Он так и не убрал его с ночи. Вода помутнела. Рыба всплыла вверх брюхом — задохнулась без кислорода.
Я подняла ведро и вылила в унитаз. Смотрела, как вода уходит.
«Так и мы. Задыхались без тебя. Только мы выжили».
Две дня Олег ходил мрачный. Пить перестал. Рыбалку обсуждать не решался.
Однажды вечером я услышала его шаги в коридоре. Он остановился у двери в детскую. Я подошла следом.
Павел сидел над уроками. Олег стоял в дверях. Молчал. Не знал, что сказать.
— Паш...
Павел поднял глаза. Спокойно. Без злости. Но и без тепла.
— Я не хочу, как ты, пап. Со своими детям я такого не сделаю.
Олег вышел. Ничего не сказал. Впервые в жизни ему было нечего возразить.
Позже Павел сказал мне:
— Мам, ты другая стала.
Я погладила его по голове.
— Я просто научилась беречь нас. Всех троих.
Прошёл год. Олег купил новые удочки — но теперь спрашивает разрешения перед каждой рыбалкой. «Мужики позвали» больше не работает. Если я говорю «нет», он остаётся дома.
Однажды за чаем у него зазвонил телефон. Друг-рыбак. Я услышала голос из трубки:
— Олежа, на выходные — на озеро. Мужиками собираемся.
Я смотрела на него. Пауза.
— Не, Витя. Я дома. У меня дела с детьми.
Он положил трубку. Я ничего не сказала. Просто продолжила пить чай.
Соседи до сих пор вспоминают тот костёр на пустыре. На днях тётя Зина спросила через забор: «Лида, а чего ты удочки-то спалила?»
Я ответила не сразу. Подумала.
— Это не удочки. Это надежда на партнёра сгорела. Зато дети целы.