— Ты купил рыцарские доспехи в натуральную величину на деньги, которые мы отложили на роды и коляску?! Ты поставил эту железяку в детской! Ты в своем уме?! Мне рожать через месяц, а у нас вместо кроватки стоит этот металлолом! Продай это немедленно реконструкторам, иначе я уйду к родителям! — голос Ирины сорвался на визг, но слез не было, только сухая, жгучая ярость, от которой перехватывало дыхание и темнело в глазах.
Она стояла в дверном проеме комнаты, которую последние полгода они с любовью называли «детской», и не могла сделать полноценный вдох. Её огромный живот, обтянутый домашней туникой, ходил ходуном. Ноги, отекшие к вечеру и похожие на налитые водой столбы, гудели, требуя отдыха, но сесть было некуда. Единственный свободный угол, где должно было стоять кресло для кормления, теперь был занят огромной коробкой из-под «товара».
Костя, одетый в старую футболку с логотипом рок-группы, стоял рядом с двухметровым стальным истуканом и сдувал с полированного наплечника невидимую пылинку. Вид у него был торжественный и одухотворенный, как у директора музея на открытии выставки века. Доспех действительно внушал трепет: глухой шлем с узкой хищной прорезью для глаз, массивный выпуклый нагрудник, отражающий свет единственной лампочки, латные перчатки, сжатые в кулаки, словно угрожающие невидимому врагу. Эта махина занимала ровно то место, где по плану, старательно нарисованному Ириной на миллиметровке еще в первом триместре, должна была стоять кроватка-трансформер из светлого бука.
— Ира, ну чего ты сразу начинаешь истерить? «Металлолом»... Ты хоть понимаешь, что ты сейчас оскорбила шедевр? Это миланский стиль, конец пятнадцатого века, ручная работа мастера Громова! — Костя обиженно поджал губы и ласково, почти интимно погладил холодный металл по «бедру». — Я урвал, можно сказать, из-под носа у коллекционера из Германии. Это удача, Ир. Это знак свыше!
Ирина тяжело оперлась плечом о косяк двери. Желтые обои с добрыми плюшевыми мишками, которые они клеили в прошлые выходные, сдирая ногти и дыша клеем, теперь выглядели нелепой, жалкой декорацией к сюрреалистичному фильму ужасов. Холодный, безжизненный стальной монстр возвышался над нарисованными зверушками, словно собирался их казнить. Контраст был настолько диким, что мозг отказывался воспринимать картинку как реальность.
— Удача? — переспросила она, и голос её прозвучал глухо, будто из глубокого колодца. — Костя, посмотри на меня. Нет, ты оторвись от своей консервной банки и посмотри на свою жену. Я вчера заходила в приложение банка. На накопительном счете было двести восемьдесят тысяч. Мы копили их два года. Сегодня там двенадцать рублей сорок копеек. Ты хочешь сказать, что этот... этот железный дровосек стоит как контракт на роды, коляска, кроватка, автокресло и запас подгузников на год?
— Качество стоит денег, — парировал Костя, наконец, соизволив повернуться к ней. В его взгляде не было вины или раскаяния. Там читалось снисхождение непризнанного гения к необразованной толпе, которая смеет думать о хлебе насущном. — Пойми, пеленки — это всё тлен. Они испачкаются, порвутся и выкинутся. Деньги на ветер. А это — вечность. Это сталь! Представь, сын подрастет, приведет друзей, а у бати в комнате — настоящий рыцарь! Да он королем школы будет! Все пацаны обзавидуются!
— Сын?! — Ирина шагнула в комнату, не чувствуя ног. Пол под ней скрипнул, и этот звук в тишине показался оглушительным выстрелом. — Костя, сыну, когда он родится через три-четыре недели, нужно будет где-то спать. Ему нужно будет что-то есть, если у меня пропадет молоко от нервов. Ему нужна одежда, лекарства. А ты предлагаешь ему смотреть на блестящую железяку? Ты чем его кормить будешь? Ржавчиной? Или, может, он в шлеме спать будет вместо люльки?
Она подошла к доспеху почти вплотную. От него пахло машинным маслом, металлической стружкой и холодным, нежилым духом, который мгновенно вытеснил уютный запах дома. В гладкой, зеркальной поверхности нагрудника отразилось её искаженное, отекшее лицо с пятнами румянца на щеках.
— Не утрируй, вечно ты сгущаешь краски, — поморщился Костя, словно от зубной боли. — Коляску можно и бэушную взять, на «Авито» их полно за копейки, какая разница, в чем катать? Кроватка? Да я сам сколочу, делов-то, руки не из задницы растут. Доски на балконе от ремонта остались. А роды... Слушай, миллионы женщин рожают бесплатно. У нас отличная районная больница, я гуглил отзывы, там всего пару раз стафилококк находили. Зачем платить врачам двести штук за то, что природа и так сделает? Это всё маркетинг, Ира. Тебя разводят на бабки гормоны и реклама, а ты ведешься. А я вложил средства в искусство. В актив!
Ирина смотрела на мужа и видела перед собой абсолютно чужого человека. Три года брака, совместные планы, ипотека, мечты о малыше — всё это стерлось за одну секунду, уничтоженное блеском полированной стали. Перед ней стоял не будущий отец, не глава семьи, а капризный, инфантильный подросток, который стащил родительские деньги на новую игрушку, только масштаб катастрофы был куда страшнее.
— Ты отменил бронь в перинатальном центре? — тихо спросила она, чувствуя, как внутри, где-то под сердцем, начинает тянуть знакомая, пугающая тяжесть.
— Ну, я позвонил утром, сказал, что мы передумали, — легкомысленно махнул рукой Костя, снова переключая внимание на латную рукавицу, проверяя, как сгибаются сочленения пальцев. — А что такого? Деньги нужны были срочно, мастер требовал полную предоплату, кэшем. Иначе доспех ушел бы другому, там очередь из реконструкторов на год вперед. Ты бы видела, какая там чеканка на поножах! Это же песня! Иди, посмотри ближе, потрогай. Это настоящая мужская вещь.
Он попытался взять её за локоть, чтобы подтянуть к своему идолу, но Ирина отдернула руку так резко, словно коснулась раскаленной сковороды.
— Не смей меня трогать, — прошипела она, отступая на шаг назад. — То есть, ты решил за меня? Ты, не посоветовавшись, решил, что я буду рожать в дежурной бригаде, в коридоре, без эпидуралки, без отдельной палаты, просто потому, что тебе захотелось поиграть в солдатики? Ты украл безопасность нашего ребенка ради своего эго?
— Да что ты заладила: «рожать, рожать, безопасность»! — вспылил Костя, и его лицо пошло красными пятнами. — Все рожают! Твоя бабка в поле рожала, серпом пуповину резала, и ничего, выросли все здоровые, кони! А искусство вечно! Ты посмотри на него! Это же мощь! Это сила! Мужик в доме должен чувствовать силу, а не тонуть в ваших бесконечных розовых слюнях, присыпках и сюсюканье! Я этот доспех, может, потом за полмиллиона продам! Это инвестиция!
— Продай сейчас, — сказала Ирина жестко, глядя ему прямо в глаза. — Прямо сейчас бери телефон, звони своему мастеру Громову и возвращай деньги. Скажи, что ты идиот, что у тебя жена рожает, что ты ошибся. Мне плевать, что ты скажешь. Верни деньги.
Костя рассмеялся. Это был неприятный, лающий, злой смех, от которого по спине побежали мурашки.
— Ты смешная, Ирка. Это индивидуальный заказ. Возврата нет. Да и не буду я ничего возвращать. Он уже здесь. Я его собрал. Я его поставил. Он прописался. Привыкай, дорогая. Это теперь наш член семьи. И кстати, насчет места... Я тут прикинул, кроватка сюда всё равно уже не влезет, доспеху нужно пространство, чтобы он «дышал». Так что сын пока поспит с нами. Или в коробе от коляски на кухне. Ничего с ним не случится.
Ирина медленно обвела взглядом комнату. Мишки на обоях, казалось, в ужасе разбегались от черной, зловещей тени, которую отбрасывал рыцарь в свете люстры. В углу сиротливо стояли нераспакованные пакеты с детскими вещами, купленными её мамой с пенсии — крошечные боди, носочки, чепчики. Всё это выглядело жалким, никому не нужным мусором рядом с монументальным, подавляющим эгоизмом её мужа.
— Член семьи, значит? — Ирина медленно кивнула, чувствуя, как ледяной холод сковывает внутренности, вытесняя страх и оставляя только звенящую пустоту. — Хорошо. Очень хорошо.
Она развернулась, стараясь держать спину прямо, несмотря на ноющую поясницу, и пошла на кухню. Ноги гудели, каждый шаг отдавался тупой болью, но внутри разгорался холодный, расчетливый огонь. Ей нужно было сесть. Ей нужно было выпить воды. И ей нужно было понять, как выжить в квартире, где кусок холодного железа ценится дороже жизни её ребенка.
Ирина сидела на жесткой табуретке, обхватив руками чашку с остывшим чаем. Кухня, которая всегда казалась ей самым теплым местом в квартире, сейчас напоминала стерильную операционную. Гудение холодильника раздражало, капающий кран отбивал ритм нарастающей мигрени. Она смотрела на дверцу холодильника, где висел список покупок: «Памперсы (единичка), крем под подгузник, влажные салфетки». Теперь этот листок казался насмешкой.
Костя зашел на кухню спустя десять минут. Он переоделся — снял растянутую футболку и нацепил чистую рубашку, словно хотел соответствовать своему новому, «благородному» статусу владельца лат. Глаза его всё еще горели тем нездоровым, фанатичным блеском, который бывает у игроманов, сорвавших джекпот, или у людей, попавших в секту. Он открыл холодильник, долго изучал содержимое, а потом недовольно цокнул языком.
— А что, ужина не будет? — спросил он, доставая кусок сыра. — Я, между прочим, проголодался. Установка доспеха — это тяжелый физический труд. Там одна кираса весит килограммов пятнадцать.
— Ужина не будет, Костя, — Ирина говорила тихо, стараясь не расплескать остатки самообладания. — Потому что продукты закончились. А новые купить не на что. Ты потратил всё.
Костя закатил глаза и откусил сыр прямо от бруска, игнорируя тарелку.
— Ой, ну не начинай опять эту песню про бедность. У нас полная морозилка ягод с дачи твоей мамы. Свари компот, кашу свари. Гречка же есть? Есть. Проживем. Люди в блокаду вообще клейстер ели, а ты из-за отсутствия фуа-гра трагедию делаешь.
— В блокаду, Костя, люди выживали, а не покупали рыцарские доспехи, — Ирина поставила чашку на стол с глухим стуком. — Давай посчитаем. Коммуналка за этот месяц — пять тысяч. Интернет — пятьсот. Мой телефон, твой телефон. Бензин, чтобы отвезти меня в роддом, если «Скорая» не приедет вовремя. Еда. Лекарства. Витамины. На что мы будем жить эти тридцать дней?
Костя сел напротив, вальяжно развалившись на стуле. Он жевал сыр с видом философа, постигшего дзен.
— Ты слишком зациклена на материальном, Ир. Это твоя проблема. Ты не видишь перспективы. Я же объяснил: это вложение. Доспех дорожает каждый год. Это как биткоин, только из стали. А деньги... Ну, займем у кого-нибудь. У родителей твоих спроси. Они же хотят внука? Вот пусть и помогают. Это их обязанность — поддерживать молодую семью.
Ирина почувствовала, как кровь приливает к лицу.
— Мои родители пенсионеры, Костя. Они и так купили всю одежду для малыша, которую ты сейчас завалил своим хламом. А твоя зарплата будет только через три недели. И она вся уйдет на погашение кредитки, которую ты опустошил еще в прошлом месяце на новый монитор. Ты хоть понимаешь, что мы на дне?
— Ну так продай что-нибудь! — внезапно выпалил он, подавшись вперед. — Вон, у тебя швейная машинка стоит пылится. Ты когда за нее садилась в последний раз? Года два назад? Продай. Тысяч за десять уйдет. А еще у тебя шуба старая висит, которую ты не носишь. Давай на «Авито» выставим. Вот тебе и деньги на твои памперсы.
Ирина замерла. Швейная машинка была подарком бабушки, единственной вещью, которая связывала её с детством и мечтами о дизайне одежды. А он предлагал продать память, чтобы оправдать свою блажь.
— Ты предлагаешь мне продать мои вещи, чтобы покрыть твои расходы на игрушку? — медленно проговорила она.
— Это не игрушка! — Костя ударил кулаком по столу, сырные крошки разлетелись в стороны. — Сколько раз тебе повторять? Это статус! Это история! И вообще, зачем тебе сейчас деньги? Кормить будешь грудью — это бесплатно. Памперсы — это вредно, парниковый эффект, мальчикам вообще нельзя, я читал на форуме. Пеленки стирать будем, вода в кране дешевая. Ты просто ленивая, Ира. Ты хочешь комфорта, а не заботы о ребенке. Раньше бабы в реке стирали и не жаловались.
— Раньше бабы в поле рожали, я помню, — горько усмехнулась Ирина. — Только смертность была другая, Костя. Ты живешь в каком-то выдуманном мире. Ты не рыцарь. Ты просто эгоист, который спрятался за железной маской.
Костя вдруг хитро прищурился, полез в карман брюк и вытащил сложенный вчетверо лист бумаги.
— Ах, эгоист? А кто о безопасности думает? Кто защитник семьи? Кстати, я тебе не всё показал.
Он развернул бумагу и положил перед ней. Это был чек. Сумма в чеке заставила Ирину схватиться за край стола, чтобы не упасть со стула. Там значилась цифра, превышающая остаток их накоплений на сорок тысяч рублей.
— Откуда? — прошептала она, чувствуя, как немеют губы. — Откуда ты взял еще сорок тысяч? У нас же было двести восемьдесят...
— Занял, — небрежно бросил Костя. — У Сереги перехватил. Понимаешь, доспех без меча — это как мужик без... ну, ты поняла. Некомплект. Мастер Громов предложил полуторный меч, реплика, закаленная сталь, ножны из натуральной кожи. Грех было не взять. Скидка была двадцать процентов! Я же не мог позволить нашему «рыцарю» стоять с пустыми руками. Он должен охранять наследника!
Ирина смотрела на мужа и понимала, что пропасть между ними стала непреодолимой. Он не просто потратил их общее будущее. Он загнал их в долги ради куска заточенного металла, который теперь будет стоять в комнате их сына. Он занял деньги у друга, зная, что отдавать нечем, и теперь будет требовать, чтобы она экономила на еде и подгузниках, чтобы расплатиться за меч.
— Меч, — повторила она тупо. — Ты купил меч. В квартиру, где будет ползать младенец.
— Он будет висеть высоко! Или стоять в углу, я еще не решил, — отмахнулся Костя. — Ты опять ищешь негатив. Нет бы сказать: «Вау, Костя, какой ты добытчик, какую вещь в дом притащил!». А ты сидишь и нудишь. Скучная ты, Ирка. Приземленная. Я думал, ты меня поддержишь, оценишь масштаб. А ты... Только о деньгах и думаешь. Меркантильная, как все бабы.
Он встал, подошел к ней и, наклонившись, заглянул в глаза. В его взгляде не было любви. Там было раздражение человека, которого отвлекают от великой миссии какой-то бытовой ерундой.
— Знаешь, что? Я пойду к нему. Мне нужно еще ремешки подтянуть на поножах, там кожа жесткая, размять надо. А ты подумай над своим поведением. И насчет машинки швейной подумай. Сереге долг через месяц отдавать. Я на тебя рассчитываю. Ты же у нас «хранительница очага», вот и придумай, где взять деньги, раз уж ты так боишься трудностей.
Он развернулся и вышел из кухни, насвистывая какую-то бравурную мелодию. Ирина осталась одна. В животе сильно толкнулся ребенок, словно тоже возмущаясь происходящим. Она положила руку на живот, пытаясь успокоить малыша, но её собственные руки дрожали так сильно, что пальцы не слушались. Она поняла, что это не просто ссора. Это был конец. Но она еще не знала, насколько страшным будет этот финал.
Вечер опустился на квартиру тяжелым, душным покрывалом. В детской, которую Костя теперь пафосно именовал «оружейной», царил полумрак. Шторы были плотно задернуты, словно в доме покойник, хотя на самом деле здесь пытались сохранить жизнь — но не человеческую, а металлическую.
Ирина вошла в комнату, держась за поясницу. Ей нужно было забрать зарядку от телефона, которая осталась в розетке у плинтуса. В нос ударил резкий, химический запах оружейного масла и старой кожи. Этот запах теперь пропитал всю квартиру, вытеснив аромат детской присыпки и свежевыстиранного белья.
— Не включай свет! — рявкнул Костя из темноты, стоило ей потянуться к выключателю.
Ирина вздрогнула. Муж сидел на полу перед своим идолом, вооружившись тряпкой и баллончиком с какой-то смазкой. В свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь щель в шторах, его силуэт казался горбатым и зловещим.
— Костя, я ничего не вижу. Я могу упасть, — устало сказала она, делая шаг вперед на ощупь.
— Глаза привыкнут. Ультрафиолет разрушает пигмент на бархатной обшивке поддоспешника. Ты хочешь, чтобы красный цвет стал грязно-розовым? Это снизит коллекционную стоимость на тридцать процентов, — голос мужа звучал сухо и назидательно, как у школьного учителя, отчитывающего нерадивую ученицу.
Ирина нащупала зарядку, с трудом наклонилась, чувствуя, как живот упирается в ребра, и выпрямилась. Воздух в комнате был спертым, тяжелым.
— Здесь нечем дышать, — сказала она и потянулась к ручке окна. — Я проветрю.
— Стой! — Костя подскочил с пола с резвостью мангуста и перехватил её руку. Его пальцы были жирными от масла. — Ты совсем головой не думаешь? На улице влажность восемьдесят процентов! Сейчас пойдет конденсация. Металл «зацветет» мгновенно. Ты понимаешь, сколько сил нужно, чтобы убрать рыжики с полированной стали?
— Костя, мне нужен кислород! Ребенку нужен кислород! — Ирина выдернула руку. На запястье остался масляный след. — Мы задыхаемся в этом склепе! Ты превратил детскую в камеру хранения!
— Не преувеличивай. Дверь в коридор открыта, тяга есть. А ребенку... — Костя замялся, бросив быстрый взгляд на блестящий шлем, словно ища у него поддержки. — Кстати, я хотел поговорить насчет размещения. Я тут прикинул с рулеткой... Кроватка сюда точно не встанет. Даже если мы уберем шкаф. Доспеху нужна «зона отчуждения», чтобы его случайно не задели, не поцарапали.
Ирина замерла. В темноте она видела, как блестят глаза мужа — не любовью, не заботой, а фанатичным огнем одержимости.
— И что ты предлагаешь? — спросила она тихо.
— Ну, в гостиной же есть диван. Он раскладывается. Ты с мелким там пока поживешь. Там и телевизор рядом, удобно. А эту комнату мы закроем. Здесь должен быть стабильный микроклимат. Я гигрометр завтра куплю, буду следить за влажностью. Рыцарь капризный, он перепадов не любит.
— Ты выселяешь нас в гостиную? — Ирина почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. — Ты выгоняешь своего сына из его комнаты ради куска железа? Ты хочешь, чтобы новорожденный спал в проходной комнате, где гуляет сквозняк от входной двери, пока здесь, в тепле и комфорте, будет стоять твой... твой истукан?
— Это временно! — отмахнулся Костя, возвращаясь к полировке поножей. Шуршание тряпки по металлу в тишине казалось звуком затачиваемого ножа. — И вообще, не будь эгоисткой. Ребенку всё равно, где орать и гадить — в детской или в зале. А доспех — это вещь статусная. К нам скоро Серега зайдет, оценит. Я не могу позволить, чтобы тут висели пеленки и пахло молоком. Это, в конце концов, мужская территория.
Он говорил это спокойно, уверенно, полностью утратив связь с реальностью. Для него этот холодный, пустой внутри панцирь стал более живым и значимым, чем существо, которое должно было появиться на свет через несколько недель. Он одушевлял металл, наделял его правами, заботился о его «здоровье» и «комфорте», полностью игнорируя жену.
— Ты купил гигрометр? — переспросила Ирина, и в её голосе зазвучали стальные нотки, которых раньше Костя никогда не слышал. — На какие деньги?
— С кредитки снял, там оставался лимит, — буркнул он, не оборачиваясь. — Не начинай про деньги, я тебя умоляю. Я инвестирую в будущее. Ты просто не способна понять масштаб. Иди в зал, Ир. Иди, поспи. Не мешай мне работать. У него на левом наплечнике пятнышко, я должен вывести его до утра.
Ирина смотрела на сгорбленную спину мужа. Он тер металл с такой нежностью, с какой никогда не гладил её живот. Он разговаривал с доспехом шепотом, что-то бормотал, называл его «братом». В этот момент она поняла страшную вещь: её мужа больше нет. Того веселого, заботливого парня, за которого она выходила замуж, сожрала эта блестящая, холодная тварь. Вместо Кости осталась только оболочка, обслуживающий персонал для груды железа.
— Знаешь, Костя, — сказала она в темноту. — А ведь ты прав. Рыцарю нужно одиночество.
— Вот видишь, ты начинаешь понимать, — довольно промурлыкал он, не прекращая тереть сталь. — Умница. Закрой дверь плотнее, сквозит.
Ирина вышла в коридор и прикрыла дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор. Она стояла в темном коридоре, прижимая к груди холодную зарядку, и слушала. Из «оружейной» доносилось тихое, ритмичное шуршание и бормотание Кости. Он был счастлив. Он был в своем мире, где нет плачущих детей, нет ответственности, нет долгов. Есть только вечный, холодный блеск и иллюзия величия.
Она прошла в гостиную, села на старый продавленный диван, который теперь должен был стать кроваткой для её сына, и включила телефон. Зарядка показывала три процента. Столько же сил оставалось и у неё. Но этого было достаточно, чтобы принять решение. Она не будет жить в прихожей у рыцаря. Она не позволит своему ребенку дышать пылью в ногах у железного монстра.
За стеной Костя начал напевать какой-то марш. Он праздновал победу. Он отвоевал территорию. Он вытеснил живую жизнь, заменив её мертвой имитацией. Ирина медленно поднялась. Ей нужно было собрать вещи. Не много. Только самое необходимое. В эту ночь в квартире было тихо, но это была тишина перед бурей, которая снесет всё, что они строили годами. И эпицентр этой бури находился прямо здесь, в её сердце, которое превращалось в камень, чтобы выжить.
— Ты куда это намылилась с утра пораньше? И почему чемодан в коридоре стоит? Ты что, решила устроить показательное выступление? Имей совесть, я всю ночь полировал забрало, дай человеку выспаться перед работой! — хриплый со сна голос Кости разбил звенящую тишину квартиры, наполненную запахом машинного масла и безнадежности.
Он приподнялся на локтях, лежа на туристическом коврике прямо у ног своего стального идола. В утреннем сером свете, пробивающемся сквозь плотные шторы, эта картина выглядела гротескно: взрослый мужчина, свернувшийся калачиком на полу, как верный пес, охраняющий груду холодного металла, пока его беременная жена молча застегивала молнию на сапогах. Доспех нависал над ним темной, безмолвной глыбой, словно насмехаясь своим величием над убожеством происходящего.
Ирина даже не повернула головы. Она стояла в прихожей, одетая в пальто, которое уже с трудом сходилось на животе. Рядом стояли два чемодана и большая сумка с теми самыми вещами для малыша, которые еще вчера валялись в углу «оружейной». Её лицо было абсолютно спокойным, пугающе гладким, словно маска, лишенная эмоций.
— Я спрашиваю, ты оглохла? — Костя, кряхтя, поднялся на ноги, почесывая живот под задравшейся майкой. Он шагнул в коридор, едва не зацепив плечом дверной косяк. — Убери сумки. Ты загораживаешь проход. И вообще, нам надо обсудить меню на неделю, денег нет, так что придется тебе проявить фантазию с теми макаронами, что остались.
— Я ухожу, Костя, — произнесла Ирина ровным, безжизненным тоном, глядя сквозь мужа, будто он был прозрачным. — Я уезжаю к родителям. Насовсем.
Костя замер, глупо моргая. Потом его лицо искривилось в кривой ухмылке.
— Ой, ну началось. Очередная бабская манипуляция. «Я уйду к маме, пожалей меня». Ира, тебе самой не смешно? Кому ты там нужна с пузом? Родителям? Да они взвоют через два дня от твоих капризов. Ты же знаешь, что вернешься. У нас семья, у нас… проекты.
— У нас нет семьи, — она наконец посмотрела ему в глаза, и Костя невольно отшатнулся — столько ледяного презрения было в этом взгляде. — У тебя есть семья. Ты и твой железный друг. Вы идеально подходите друг другу: оба пустые внутри и холодные. А я не хочу, чтобы мой сын рос в конкуренции с металлоломом за внимание отца.
— Да как ты смеешь называть шедевр металлоломом! — взвился Костя, моментально забыв о примирительном тоне. Он подскочил к ней, брызгая слюной. — Ты просто завистливая, ограниченная дура! Ты не ценишь то, что я делаю для нас! Я вложил деньги в вечность, а ты готова всё разрушить ради своего комфорта! Ты предаешь меня в трудную минуту!
— В трудную минуту? — Ирина горько усмехнулась. — Костя, ты создал эту «трудную минуту» своими руками. Ты украл деньги у собственного ребенка. Ты загнал нас в долговую яму ради игрушки. Ты вчера сказал, что доспеху нужен микроклимат, а сын может поспать в коридоре. Ты это серьезно сказал. И я тебя услышала.
Она взялась за ручку чемодана. Костя схватил её за руку, больно сжав запястье.
— Ты никуда не пойдешь! Это и мой ребенок тоже! Я не позволю тебе увезти наследника! Кто ему мужское воспитание даст? Твой папаша-пенсионер?
Ирина медленно, с силой разжала его пальцы. В её движениях было столько скрытой угрозы, что Костя отступил сам.
— Наследника? — тихо переспросила она. — Какого наследника, Костя? У тебя уже есть наследник. Вон он, стоит в комнате. Железный, молчаливый, не просит еды. Идиальный сын для такого отца, как ты. А мой ребенок — живой. Ему нужно тепло, еда и безопасность. То, чего ты дать не способен. Ты банкрот, Костя. И финансово, и морально.
Она открыла входную дверь. С лестничной площадки пахнуло сыростью и свободой.
— Если ты сейчас уйдешь, назад дороги не будет! — заорал Костя, чувствуя, как земля уходит из-под ног, но не от раскаяния, а от злости, что его не слушаются. — Я сменю замки! Ты приползешь ко мне, когда деньги кончатся, но я даже дверь не открою! Ты будешь умолять, чтобы я пустил тебя обратно в этот дом, к этому рыцарю!
— Я не вернусь, — Ирина перешагнула порог, выкатывая тяжелый чемодан. — Ключи на тумбочке. И да, Костя... Я забрала швейную машинку. Продай свой меч, если захочешь жрать. Или попробуй откусить кусок от кирасы. Говорят, сталь богата железом.
Дверь закрылась с глухим, окончательным щелчком. Не было ни хлопка, ни истерики, только сухой звук металла, входящего в паз.
Костя остался один в полумраке прихожей. Тишина мгновенно навалилась на уши. Он постоял минуту, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки.
— Ну и вали! — крикнул он в закрытую дверь, пнув коврик. — Скатертью дорога! Без тебя проживу! Баба с возу — кобыле легче! Найду нормальную, которая оценит искусство!
Он резко развернулся и пошел в «оружейную». Его трясло. Ему нужно было успокоиться. Он вошел в комнату, где величественно стоял рыцарь. В утреннем свете доспех сиял холодным, равнодушным блеском. Костя подошел к нему и обнял холодную сталь кирасы, прижавшись щекой к металлу.
— Ничего, брат, — прошептал он, гладя полированный наплечник. — Мы с тобой одни остались. Зато никто не будет ныть. Никто не будет требовать памперсы. Только ты и я. Ты же меня не бросишь, правда?
Он посмотрел в узкую прорезь шлема. Оттуда на него глядела темнота. В квартире было тихо, если не считать капающего крана на кухне и урчания в пустом животе. На столе лежал чек на сорок тысяч долга, а в телефоне висело напоминание о платеже по кредитке. Но Костя не смотрел туда. Он смотрел на свое отражение в металле, где он выглядел искаженным, маленьким и бесконечно одиноким королем в королевстве из пыли и долгов. И только сейчас, в этой звенящей тишине, до него начало доходить, что сталь не умеет греть…