37 недель и 3 дня. Для обычной беременности это ещё не срок. Для монодвойни — предел. Дальше уже опасно. И мы с моими девочками справились. Дотянули до максимума. За это я их уже тогда, внутри, любила бесконечно.
Роды были плановыми. Кесарево. Спинальная анестезия. Всё то же самое, что и 12 лет назад, когда я рожала старшего сына Вадюшу. Но ощущения — небо и земля. Тогда я была спокойнее. А сейчас — страх, дрожь, ком в горле. Как будто в первый раз.
Накануне
Я легла в роддом заранее. Не хотела рисковать — двойня всё-таки. Врачи наблюдали, проверяли, ждали назначенного дня.
Муж приехал в день «икс». Мы договорились заранее: берём палату совместного проживания. Я трезво оценивала свои силы — подниматься ночью к двум малышкам одной, после операции, без помощи… нет, это не для меня. Серёжа должен был быть рядом.
Он хотел присутствовать на самих родах. Но анестезиолог сказал: «Нет». И знаете, я даже обрадовалась. При кесаревом сечении муж в операционной — это лишнее. Ему там не место. Ему предстояло другое — ждать. И готовиться встречать.
Операция
Когда меня положили на стол, паника накрыла с головой. Я не могла вздохнуть, не могла собраться. Но рядом оказалась она — анестезиолог. Женщина с тёплым голосом и холодными инструментами. Она говорила со мной, успокаивала, буквально держала за руку всё время. Я никогда не забуду это.
Операция шла дольше обычного. Сказались спайки — после первого кесарева прошло много лет, внутри всё успело срастись не так, как надо. Но профессор, который меня оперировал, справился блестяще. Потом, когда я уже пришла в себя, медсёстры сказали: «Шов у вас лучше, чем был». Это была маленькая победа.
Встреча
Первой родилась Юля. Три килограмма двести. Медсёстры ахнули: «Какие щёки!» И правда — пухленькая, сдобная, настоящая богатырка.
Через минуту — Лиля. Поменьше, два шестьсот шестьдесят. Худышка. Но тоже моя.
Их положили мне на грудь. Я смотрела на них и не верила. Ещё утром они шевелились внутри, пинались, икали. А теперь лежат здесь, тёплые, живые, мои.
Потом меня увезли в реанимацию. Перекладывать с операционного стола на каталку — это отдельный круг ада. Ног я не чувствовала совсем. Меня перетаскивали как мешок, и это было унизительно и страшно. Но терпимо. Всё терпимо ради них.
Первое кормление
Через несколько часов в реанимацию привезли девочек. Покормить. Я подняла глаза и… обомлела. Они же вылитые папа. Те же брови, тот же разрез глаз, те же губы. Я расплакалась. И было от чего.
Медсестра спросила: «Куда отнести малышек — в детское отделение или к папе?»
Я : «К папе». Я знала, что Серёжа справится. Он вообще умеет всё, когда надо. Я ему доверила их с первой минуты.
А потом началось самое тяжёлое. Не сама операция, не швы, не капельницы. А то, что делают с тобой после.
Медсёстры приходили каждые два часа и давили на живот. Чтобы матка сокращалась. Это больно. Очень больно. Потом они говорили: «Переворачивайся». Потом: «Шевели ногами». Потом: «Вставай».
Мне казалось, что это невозможно. Что моё тело меня не слушается. Но внутри сидел маленький железный стержень — мысль о том, что стоит мне встать, и я пойду к ним. К Юле и Лиле. К папе. К нашей общей палате.
Победа
Через шесть часов после операции я сделала первый шаг. Нет, не шаг — перемещение. Я держалась за стены, за поручни, за всё, что попадалось под руку. Шла как столетняя бабушка. Но шла.
Дошла до палаты. Открыла дверь. И увидела их — всех троих. Серёжа держал на руках одну дочку, рядом в кроватке спала вторая. Он улыбнулся. Я заплакала.
Мы были вместе. Вчетвером. Наша команда, наша семья, наша сила.
Послесловие
Без мужа я бы не справилась. Это не громкие слова. Это факт. Он был рядом, когда я падала, когда не могла подняться, когда рыдала от боли и усталости. Он не говорил лишних слов. Он просто делал. Кормил, пеленал, носил на руках, укладывал спать. Он стал моими руками и ногами на те первые, самые трудные дни.
Я знаю, что нам повезло. Не только с девочками. А с тем, что мы есть друг у друга.