Наткнулась на видео одной девушки, которая при описании фотосессии (немецкого фотографа Katja Kemnitz) «Слишком много любви» использовала речевой оборот «физический эффект любви». Меня заинтересовала эта тема, и я хочу поговорить о ней в рамках музееведения.
Наш мир усыпан физическими объектами. Все люди опираются на материальный мир, и этот же мир сопровождает их на протяжении всей жизни. Мне кажется чем-то увлекательным, что люди не умеют любить с рождения. Их учат любить постепенно. Поэтому, наверное, любовь такая разная.
Я бы даже выразилась так: любовь в моем понимании — это желание взаимности. Эта взаимность по отношению к материальному миру проявляется в бережном отношении к вещам. Вещь тебя греет, а ты не рвешь её. Материальный мир, который нас окружает, не может выразить свою любовь, он безмолвен, у него нет чувств; самая большая ценность для него — это само существование, вещи больше нечего предложить человеку. Но в наших силах сделать так, чтобы эта вещь прожила подольше в наших руках. По этой причине люди учатся бережному отношению до самой старости, связывая вещи с людьми и добавляя им эмоциональный окрас. Вещь больше не безмолвна, она тянет за собой историю и жизнь человека.
В чем же парадокс разной любви? Когда мы говорим, что кого-то любим, то никогда не имеем в виду, что причиняем кому-то боль или разрушаем. Но вещи намного чувствительнее к привязанности людей. Они фиксируют на своем теле, сколько раз их брали, обнимали, рвали, носили — и так далее. И казалось бы… С возрастом мы начинаем бережнее относиться к вещам вокруг, начиная осознавать свое влияние на материальный мир. Но если в сердце человека поселить страх, что он вредит вещи каждый раз, как берет ее в руки, он может начать бояться ее любить. Потому что любовь будет плотно завязана на ощущении, что ты это портишь, а значит и испортится память о важном человеке или моменте в жизни.
Девушка в видео говорила о том, что в нашем менталитете почему-то стыдно показывать изношенную вещь. И я с ней соглашусь. У меня никогда не было отторжения к заношенным вещам. Даже наоборот — это будит во мне интерес. Ведь выходит, какой-то человек столько раз брал в руки эту вещь, что оставил на ней физическую рецензию. Кто-то жить не мог без этого. В чьем-то сердце это настолько ценно, что это видно.
Но страх, что важный мне человек будет забыт, если я испорчу вещь, — есть. Вещи часто являются отражением идей человека и человечества в целом. Это тяготит, когда вещь отражает память о ком-то важном. Ты запрещаешь себе пользоваться вещью в надежде сохранить чьё-то присутствие рядом с собой.
И больше всего это заметно на детских игрушках. Как я и сказала выше: дети не умеют любить с рождения. Они не задумываются о таких вещах, как «сохранение без следов эксплуатации». Дети искренни в своем поведении. Когда берут в руки игрушку, которая им нравится, она действительно им нравится. Они выбирают её, несмотря на изменения. И это, наверное, самое важное. Несмотря на то что у детей не хватает осторожности, чтобы что-то любить, у них хватает симпатии к вещи, чтобы она им нравилась даже когда она становится другой.
Игрушки — это часто отражение детской любви к родителям. Они заменяют им присутствие мамы или папы в моменте, а бывает, и на всю оставшуюся жизнь.
Конечно, с возрастом мы становимся умнее и деликатнее. Но я всегда обращаю внимание на вещи с историей. Чаще всего это история любви к этой вещи.
Безумный трепет вызывает потрепанная книга с рисунками и побитыми углами. У нее помяты страницы, замызганы листы, и обложка уже отлетает. Но когда видишь такую книгу, понимаешь: кто-то с ней не разлучался. Постоянно трогал, изучал, познавал мир через вещь, справлялся с эмоциями. Кто-то так сильно ее любил, что открывал ее весьма часто. И такая книга имеет свою историю. Можно восстановить чью-то любовь. Увидеть ее. И это гораздо интереснее, чем новенькая идеальная книга.
Человеческие следы не врут, они искренние, и их невозможно подделать — в отличие от слов "это было важно для (имя)". Не знаю, с чем связана нелюбовь в культуре к ношеным вещам. Но думаю, ее стоит пересмотреть. Возможно, если бы мы чаще показывали, что мы действительно любим, мы были бы честнее друг к другу, не только в рамках музея, но и общества в целом.
В музее мы хотим видеть правду и честное прошлое без прикрас. Достоверность. Нас всегда интересует, что же трудного было в прошлом у наших предков. Что они любили, о чем они страдали.
И эта честность подкупает и в вещах, которые изношены по своей сути из-за чужой любви. Они выглядят в разы честнее, чем новенькая вещь или отреставрированный до идеала объект культурного значения. В неё веришь, что ею кто-то пользовался. Веришь, что кто-то любил эту вещь.