Кривой звонок его велосипеда звякнул у сельсовета раньше, чем Алевтина успела набрать воздуху для жалобы. Он ещё не слез с седла, а уже понял: сегодня опять украли не то козу, не то совесть, и разбираться придётся ему.
Тетрадь он открыл на ходу. Обложка была мягкая, залоснённая на углах, будто её не листали, а гладили от нервов.
Алевтина стояла у ступенек, прижимая к боку авоську, и уже заранее дышала так, как дышат перед жалобой, которую ещё только собираются выложить. Медные волосы выбились из-под косынки, пятно йода на руке блестело, как старая монета. Она поправила косынку и ткнула пальцем в сторону улицы, где в пыли грелась белая собака.
Пиши, Егор Павлович. Опять безобразие.
Кто?
Все.
Так не бывает.
У нас бывает.
Он поднял на неё глаза и ничего не сказал. Только провёл рукой по краю тетради.
От сельпо тянуло хлебом и мокрым деревом. На соседнем дворе бубнил мотоблок, но не заводился, будто тоже ждал объяснений. Алевтина наклонилась ближе и понизила голос до заговорщицкого шёпота, который всё равно слышала половина улицы.
Мне ночью калитку испортили. Пружину сорвали. А без пружины она хлопает. А если хлопает, куры нервничают.
Куры жаловались?
Ты всё шутишь, а у меня утром яйцо треснутое было.
Одно?
А тебе сколько надо?
Он записал: "Калитка. Пружина. Яйцо". Потом посмотрел на неё поверх тетради.
Кто был рядом?
Да Митя шастал.
Шастал или виделся?
Это одно и то же.
С крыльца сельсовета вышел почтальон, кашлянул и сразу ушёл обратно. Тут умели вовремя растворяться. Он закрыл тетрадь, сунул её под мышку и кивнул на велосипед.
Садись на лавку. Я гляну.
Я с тобой.
Зачем?
Чтобы правда не свернула.
Он не спорил. Поехал медленно, чтобы она могла идти рядом и не потерять ни одной подробности из собственной беды. Кривой звонок на руле дребезжал на каждой яме. Дорога была сухая, пыль скрипела под шинами, а в воздухе стоял кислый запах нагретой краски с чьего-то забора. Из открытых окон тянуло жареным луком.
Калитка встретила их таким скрипом, словно и правда всю ночь готовила заявление. Пружина лежала внизу, на утоптанной земле. Слишком чисто лежала. Он присел, тронул её пальцем и стряхнул прилипшую стружку.
С утра тут подметали?
Я всегда подметаю.
Вокруг пружины нет следа.
И что?
И то, что её положили потом.
Алевтина поджала губы. С той стороны забора кашлянул сосед Семён, худой, как грабли, в растянутой майке. Он высунулся не сразу, а с тем опозданием, после которого ясно: ему тоже интересно.
Я же говорил, она сама её сняла.
Ты лучше про свои доски скажи, - отрезала Алевтина. - Они у тебя ночью ходят?
Мои доски дома спят.
А твои руки нет.
Он распахнул калитку, потом прикрыл. Пружина была не сломана, а аккуратно вывернута. На винте блестела свежая царапина.
Отвёртка была плоская.
Ну и что? - Семён сплюнул в сторону крапивы.
И то, что ночью с отвёрткой к чужой калитке идут либо вредить, либо чинить.
А у неё чинить нечего.
Вот и я о том.
Алевтина сразу поправила косынку. Быстро, двумя пальцами. Он заметил это и медленно выпрямился. Носом тянуло пылью, укропом и железом от нагретой петли. Где-то за домом звякнуло ведро.
Алевтина, зачем сняла?
Я не снимала.
А зачем звала меня с утра?
А к кому мне идти? В район? Там на меня даже не посмотрят.
Здесь я смотрю.
Вот и смотри.
Она сказала это зло, но голос задрожал на последнем слове. Семён сразу отвёл глаза, будто внезапно оказался лишним на своём же дворе.
Он поставил пружину обратно за пару минут. Калитка перестала хлопать. Куры, если и нервничали, виду не подали. Он вытер пальцы о платок и уже собирался уехать, когда Алевтина, не глядя на него, сунула в корзину велосипеда банку вишнёвого варенья. Стекло было тёплое от солнца.
Это за работу.
Нельзя.
А если не за работу?
Тогда за что?
За то, что приехал.
Он хотел вернуть, но она уже отвернулась и начала шумно отчитывать курицу, будто вся неловкость была именно в ней.
Следующий вызов нашёл его у магазина. Митя сидел на пустом ящике из-под лимонада и крутил в пальцах гайку. Узкие плечи торчали из майки, чёлка лезла на глаза, а белый шрам на щеке делал лицо одновременно мальчишеским и хитрым. Рядом стояли две старухи и говорили каждая свою версию, не мешая друг другу.
Коза пропала, - сообщил Митя с такой печалью, будто пропал не скот, а касса магазина.
Чья?
Пока общая.
Это как?
Ну, бегает-то у всех. А доится у Нюрки.
Он слез с велосипеда и прислонил его к стене магазина. Из приоткрытой двери тянуло селёдкой, сухим печеньем и холодом старого холодильника. Продавщица смотрела изнутри, не вмешиваясь.
Когда пропала?
Утром.
Кто видел?
Все.
Это опять удобно.
Митя ухмыльнулся и уронил гайку в ладонь. Потом стал серьёзным.
Я видел следы к речке.
А зачем ты их видел?
Я встал рано.
Ты?
Ну, почти.
Они пошли к речке втроём: он, Митя и, на некотором расстоянии, весь деревенский интерес. Земля у обочины была мягкая после вчерашнего полива. Следы копыт тянулись ровно до ивы, потом обрывались так резко, будто их дальше не пустили. Под ивой валялась оборванная верёвка. Новая. Слишком новая.
Он присел, провёл пальцем по узлу, потом понюхал ладонь. Пахло дегтярным мылом.
Нюрка чем верёвки стирает?
Мылом, - с готовностью ответил Митя.
А ты откуда знаешь?
Я же не слепой.
Сзади кто-то хихикнул. Кто-то шикнул. В камышах трещали кузнечики, вода пахла тиной и солнцем, и вся эта картина была такой спокойной, что пропажа козы внутри неё выглядела почти постановкой.
Где сама Нюрка?
Дома плачет, - сказал Митя.
Плачет?
Громко. Чтобы коза услышала.
Он встал и посмотрел на него дольше обычного.
Ты вчера вечером где был?
Дома.
Кто подтвердит?
Бабка.
А бабка где была?
Дома.
Удобная семья.
Митя засмеялся, но коротко. И сразу перестал, когда увидел, что шутку не поддержали. Кривой звонок велосипеда тихо дрогнул от ветра. Этот звук вдруг связал в голове утреннюю калитку, банку варенья и слишком складную пропажу.
Они не успели вернуться к магазину, как коза нашлась сама. Точнее, её привёл мальчишка с дальнего края улицы. На рогах висел обрывок красной тряпки, а на шее болталась другая, уже старая верёвка.
На огороде у фельдшерши ела капусту, - радостно доложил мальчишка.
А к речке зачем ходила?
Это не она. Это мы, - ляпнул Митя и так резко закашлялся, что старухи за его спиной чуть не перекрестились.
Вы кто?
Я... ну...
Договаривай.
Следы мы делали.
Зачем?
Интересно же.
Старухи синхронно отвернулись к витрине с пряниками. Продавщица начала вытирать и без того чистое стекло. Тут не любили сразу лезть в правду.
И верёвку новую тоже вы?
Ну.
Кто "вы"?
Я, Колька и тётя Нюрка знала.
Знала или просила?
Не просила. Так. Не мешала.
Он ничего не ответил. Только посмотрел на козу, на красную тряпку, потом на Митю. Белый шрам на щеке у того сильно побледнел под загаром.
Вечером ко мне. Все трое.
В отделение?
На лавку у сельсовета.
Это страшнее, - буркнул кто-то из старух.
И все почему-то согласились молча.
К обеду банка варенья так и стояла в корзине. Вишнёвый сироп внутри тянулся по стеклу густо и медленно. Он внёс её в кабинет, поставил на подоконник рядом с пыльным кактусом и сел за стол. Из открытого окна тянуло сухой травой, бумагой и горячим железом крыши. На столе лежало заявление о переводе в район, сложенное. Он держал его уже неделю и всё не решался подписать.
С улицы донёсся детский визг, потом смех. Потом снова звякнул его велосипед. Не сам. Кто-то тронул звонок и убежал.
Он открыл тетрадь. На одной странице была калитка. На другой коза. Ещё раньше значились: "Потеряна кастрюльная крышка", "Подбросили чужие сапоги к бане", "Кто-то перетаскал дрова не в тот сарай". В каждом деле был шум, но не было злобы. И всегда после разборов у него на столе или в корзине появлялось что-то домашнее: огурцы, мёд, банка компота, кулёк с сушёными яблоками.
Он откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. На пыльной площади перед магазином шла обычная жизнь. Женщина несла миску, мальчишка тащил обруч, дед грозил кулаком гусю. Всё было на месте. Только одна мысль вдруг встала так чётко он даже втянул носом воздух.
Если им нужен только смех, почему все дороги ведут к нему.
Вечером у сельсовета пахло остывающей пылью и дымом от печки, хотя топить было рано. Лавка под окном нагрелась за день и теперь медленно отдавала тепло через ткань брюк. Он сидел с тетрадью на коленях. Свисток висел на шнурке в кармане рубашки. Старый, медный, потемневший на сгибах. Митя пришёл первым. За ним Нюрка. Потом Алевтина, хотя её никто не звал. За ней Семён. А потом ещё человек пять, каждый будто по своему делу мимо.
Что, собрание? - спросила Алевтина.
Нет, воздух проверить решил.
И как?
Воздух враньём пахнет.
Кто-то фыркнул. Кто-то отвернулся. Митя крутил в пальцах уже не гайку, а крышку от лимонада. Нюрка теребила край кофты.
Так, - сказал он. - Калитку снимали не ночью. Козу не крали. Следы к речке делали вы. Банку мне сунули не просто.
Варенье хорошее, - быстро сказала Алевтина.
Я не про вкус.
А про что?
А вот про это и хочу понять.
Он поднялся. Лавка тихо скрипнула. Пыль под ногами была тёплая, но воздух уже тянул прохладой от реки.
Скажите мне без кружения. Что за хоровод вокруг участкового?
Да никакого хоровода, - буркнул Семён.
Тогда я завтра заявление подпишу и в район уеду. Там без калиток проживут.
После этих слов стало так тихо, что за магазином услышали, как хлопнула крышка мусорного бака. Алевтина перестала дёргать косынку. Митя опустил глаза. Даже Нюрка перестала теребить рукав.
Кто тебе сказал, что уедешь? - спросила Алевтина глухо.
Бумага сказала.
Бумага много чего говорит.
А вы что говорите?
Никто не ответил. Тогда он достал свисток и коротко дунул. Звук вышел резкий, тонкий, почти мальчишеский. Из-за угла магазина тут же выглянули ещё двое. С крыльца почты спустился почтальон. От колонки подошла фельдшерша. И в этот момент он увидел не толпу любопытных, а людей, которые давно уже стояли рядом и делали вид, что тут случайно.
Вот, - сказал он тихо. - Уже вся деревня в кустах.
Да не в кустах мы, - огрызнулась Алевтина. - Мы при деле.
При каком?
При твоём.
Митя вдруг хмыкнул, потом шагнул вперёд.
Они боялись, что ты подпишешь.
И потому козу гоняли по огородам?
Ну не бить же тебя по голове, чтобы остался.
Очень бережно.
А как ещё? - вспыхнула Нюрка. - В районе ты кому нужен будешь? Бумаге? А тут всё на тебе держится. Кто с кем не разговаривает, кто что делит, кто кому должен. Ты же разбираешься.
Разбираюсь, - повторил он.
Во всём, - неожиданно добавил Семён и смутился, будто сказал лишнее. - Ну, почти.
Алевтина шумно вздохнула и вытащила из авоськи ещё одну банку, на этот раз с огурцами.
Мы, может, и дурим. Но без злобы. Ты только не уезжай.
Это у вас такой план?
А какой ещё, если прямо ты всё равно отмахнёшься, - сказала она. - Скажешь: "Не положено". А когда дело, ты идёшь. Хоть калитка, хоть коза, хоть сапоги у бани.
Кто-то засмеялся. Смех вышел не насмешливый, а тёплый, усталый. Как после долгой жары, когда тянет ветерком.
Он опустил голову, посмотрел на тетрадь в руках и понял: ни одна запись в ней не была пустяковой. Сюда приносили не только споры и шалости. Сюда приносили шанс снова прийти именно к нему.
Он сел обратно на лавку. Доски под ним тихо охнули. Пахло пылью, укропом из чьей-то сумки и вишнёвым сиропом, который нагрелся за день и теперь сладко тянул от банки.
Теперь так, - сказал он. - За козу завтра отвечаете капустой фельдшерше.
Отвечаем, - быстро сказал Митя.
За калитку...
Я сама, - буркнула Алевтина.
За сапоги у бани кто?
С задних рядов хмыкнули, но имени не выдали.
Он кивнул. И впервые за долгое время не почувствовал в этих смешных делах усталой тяжести. Только живую, неловкую привязанность, которую тут выражали как умели: через шум, банки, козу и хитрости, которые были видны сразу.
Потом все начали расходиться. Не сразу. С остановками, с лишними словами, с оглядкой. Будто опасались, что если разойтись быстро, разговор окажется несерьёзным. Алевтина задержалась последней. Поставила банку с огурцами рядом с вареньем и строго сказала:
Это не взятка.
А что?
Чтоб не худел.
Он хотел ответить что-то привычно колкое. Но не стал.
Когда улица опустела, он поднял заявление со стола у окна, ещё раз посмотрел на сгиб, потом аккуратно вложил лист между страницами тетради. Не в папку. Именно в тетрадь, где были калитка, коза, сапоги и всё прочее деревенское безобразие.
Кривой звонок велосипеда звякнул от ветра. Он поставил рядом две банки, закрыл тетрадь ладонью и усмехнулся уже по-настоящему.
Потому что в Липовке даже чужие проделки умели сказать человеку точнее любых правильных слов: без него тут опять всё пойдёт не так.
Спасибо вам за лайк 👍 и подписку на канал "Деревня | Жизнь в рассказах". Спасибо, что читаете, чувствуете и остаётесь рядом. Здесь каждая история о простых людях, о жизни, которая знакома сердцу. 💖