Бабушка моя говорила так: – На войне я узнала, что земля одна. Это потом нас снова рассадили по республикам.
Ей было девятнадцать, когда она попала в санбат под Ржевом. Рядом с ней раненых таскала девочка из Алма-Аты, по имени Камшат. Они не знали друг друга до войны и не увиделись после. Но бабушка до самой смерти помнила, как Камшат пела ей казахскую колыбельную, когда у бабушки в горячке отказали ноги.
Я долго думала, почему мы так редко говорим о тех, кто воевал рядом. Не о маршалах. О людях. О народах, которые пришли в одну шинель, а вышли из неё в разные стороны.
Эта статья — попытка собрать их всех. Хотя бы в одном тексте. Хотя бы на десять минут.
Начнём с цифры, которые редко упоминаются. В Красной армии за годы войны служили представители более ста народов. Сто. Это не фигура речи, это данные переписи и военных архивов.
Русские. Украинцы. Белорусы. Казахи. Узбеки. Грузины. Армяне. Азербайджанцы. Таджики. Туркмены. Киргизы. Татары. Башкиры. Чуваши. Мордва. Удмурты. Якуты. Буряты. Калмыки. Чеченцы. Ингуши. Карачаевцы. Балкарцы. Крымские татары. Евреи. Поляки. Литовцы. Латыши. Эстонцы. Молдаване.
И это только начало списка.
Каждый народ воевал. И у каждого после войны была своя судьба. Иногда — горькая до невозможности.
Казахстан отправил на фронт около миллиона двухсот тысяч человек. Из них не вернулись больше шестисот тысяч. Каждый второй.
Я читала воспоминания одной женщины, Куляш, из Караганды. Она писала о брате, который ушёл в сорок первом и пропал без вести под Москвой. Мать ждала его до пятьдесят восьмого года. Каждый вечер ставила на стол лишнюю пиалу.
– Мама, он не придёт, – говорила Куляш.
– Откуда ты знаешь? – отвечала мать. – Может, он идёт.
Она ставила пиалу семнадцать лет. Потом умерла. Брата так и не нашли.
Казахи после войны остались в Союзе, восстанавливали степь, поднимали целину. Их подвиг признали. Панфиловская дивизия, сформированная в Алма-Ате, вошла в учебники. Но миллион двести тысяч — это миллион двести тысяч судеб, и большинство из них растворились в общей цифре.
Грузины дали фронту около семисот тысяч человек. Не вернулись почти триста тысяч. У грузин была особая черта на войне: они почти не сдавались в плен. В немецких документах есть пометки об этом. Дрались до последнего.
После войны Грузия жила относительно благополучно. До пятьдесят шестого года, до доклада Хрущёва. И до девяносто первого, когда всё разошлось по швам.
Я знаю одну историю. Грузинский фронтовик, Реваз, потерял на войне ногу под Кёнигсбергом. Вернулся в свою деревню под Кутаиси, женился, вырастил четверых. В девяносто втором, когда начались грузино-абхазские бои, его старший сын ушёл воевать. И не вернулся.
Реваз сказал тогда жене: – Я думал, моя война кончилась в сорок пятом. Оказалось, она просто ждала очереди до моего сына.
Он умер в девяносто шестом. На могиле — две фотографии. Его и сына.
Евреи. О них надо говорить отдельно, потому что их война была двойная.
В Красной армии служили около полумиллиона евреев. Погибли почти двести тысяч. Среди них — сто пятьдесят семь Героев Советского Союза. Это много. Это очень много для народа, который к началу войны уже терял своих в гетто.
Холокост на советской территории убил больше двух с половиной миллионов человек. Бабий Яр. Минское гетто. Рижское. Каунасское. Это не где-то там, в Польше. Это здесь, под нашими окнами.
После войны еврейские фронтовики возвращались в города, где не осталось ни родителей, ни братьев, ни соседей. Один из них, Лев из Витебска, потом писал в дневнике: – Я воевал четыре года. А когда пришёл домой, понял, что воевать было не за кого. Все мои уже лежали во рву.
В конце сороковых началась кампания против космополитов. Многие фронтовики, прошедшие всю войну, потеряли работу. Некоторых посадили. Лев уехал в Биробиджан, потом в Израиль, в семьдесят первом. Перед отъездом сжёг ордена.
– Зачем? – спросила его дочь.
– За что я их получал, того уже нет, – ответил он.
Поляки. Это удивительная и горькая страница.
В сорок третьем году в СССР сформировали Войско Польское. Первая дивизия имени Тадеуша Костюшко. Командовал генерал Берлинг. Поляки прошли путь от Ленино до Берлина. Брали Варшаву. Брали Берлин. Польский флаг был среди тех, что подняли над поверженной столицей рейха.
После войны Польша стала социалистической. До восемьдесят девятого года.
А потом отношение к советским ветеранам в Польше стало меняться. Памятники сносили. Ордена обесценились. Один польский фронтовик, Здзислав, в две тысячи десятых дал интервью. Сказал так: – Я не жалею, что воевал. Я жалею, что моя внучка стесняется моих медалей.
Это, наверное, самое страшное, что можно сказать о послевоенной судьбе народа.
Тувинцы. Об этом мало кто знает.
Тувинская Народная Республика была отдельной страной до сорок четвёртого года. Двадцать второго июня сорок первого, через несколько часов после нападения Германии, Тува объявила СССР: – Мы с вами. До конца.
И дала всё, что могла. Лошадей. Овчинные тулупы. Одиннадцать тысяч лошадей, по числу всех тувинцев почти. И людей. Двести двадцать тувинцев пошли добровольцами. Это были кавалеристы, и немцы их боялись больше всего. В немецких донесениях их называли «чёрной смертью».
Из двухсот двадцати вернулись чуть больше половины.
В сорок четвёртом году Тува вошла в состав СССР. Сегодня это республика в составе России. Тувинцы помнят свою войну. У них есть памятник «Чёрной смерти» в Кызыле. Маленький, скромный. Но он стоит.
А теперь о тех, кому было тяжелее всего.
Калмыки. Чеченцы. Ингуши. Карачаевцы. Балкарцы. Крымские татары. Эти народы воевали в Красной армии. У них были свои Герои. Свои тысячи погибших. И у них была общая судьба, о которой долго молчали.
Их депортировали. В сорок третьем — сорок четвёртом. Целиком. Стариков, женщин, детей. Семьи фронтовиков. Иногда — самих фронтовиков, прямо с передовой.
Я читала историю одного чеченца, Махмуда. Он воевал под Сталинградом, был трижды ранен. Вернулся в свой аул в сорок четвёртом и не нашёл никого. Ни матери, ни сестёр, ни жены, ни троих детей. Их всех увезли в Казахстан. В товарных вагонах. В феврале. Через всю страну.
Махмуд нашёл их через полтора года. Из шестерых в живых остались жена и младшая дочь. Остальные умерли в дороге или от голода уже там.
Он снял с груди орден Красной Звезды и закопал во дворе. – Зачем ты это делаешь? – спросила жена.
– Чтобы он не видел того, что я вижу, – ответил Махмуд.
Он умер в восемьдесят первом. Орден так и остался в земле.
Есть народы, о которых мы вообще не вспоминаем, когда говорим о войне.
Якуты. Их было немного, но снайперы-якуты — это легенда. Их охотничий глаз делал из них лучших стрелков фронта. Самый известный — Иван Кульбертинов. На его счету почти пятьсот уничтоженных солдат противника.
После войны он вернулся в свой улус, охотился, рыбачил, воспитывал детей. Героя Советского Союза ему не дали. Уже в две тысячи десятые поднимали вопрос. Так и не решили.
Буряты. Калмыки. Эвенки. Ненцы. Они приходили на фронт из тайги, из степей, из тундры. Многие — впервые видели поезд, впервые слышали русскую речь. Учили команды на ходу. Воевали так, что командиры писали: – За такого бойца я бы отдал десять городских.
После войны они вернулись в свои стойбища. Рассказывали внукам про Берлин. Внуки слушали и не верили.
А теперь — о союзниках.
Американцы пришли в Европу в сорок четвёртом. Открыли второй фронт. Помогли. Их потери на европейской территории — около двухсот тысяч убитыми. После войны Америка стала супердержавой. Из войны вышла окрепшей, обогатившейся, уверенной. У них была своя цена, но она была меньше нашей в десятки раз.
Британцы. Около четырёхсот тысяч погибших за всю войну, включая Тихий океан. После войны — потеря империи. Индия, Африка, всё уходило. Британия стала меньше.
Французы. Их война — отдельная и сложная. Сопротивление, де Голль, и одновременно — Виши, коллаборация. После войны Франция долго лечила эту рану. Многих коллаборационистов расстреляли. Многих — простили. Один французский фронтовик из «Нормандии-Неман» писал потом: – В России я понял, что такое холод. И что такое братство. Второе оказалось важнее.
Я дописываю эту статью и понимаю, что не уложила и десятой доли. Не сказала о югославах. О чехах и словаках. О румынах, которые сначала воевали против нас, а потом — с нами. О болгарах. О корейцах в советских частях. О китайцах, о монголах с их верблюжьими караванами для фронта.
Каждый народ — это книга. А я уместила всё в один разговор за чаем.
Но я хочу закончить вот чем.
Моя бабушка под конец жизни почти не говорила. Лежала, смотрела в окно. Один раз я села рядом, взяла её за руку. И спросила: – Бабуль, а ты помнишь Камшат?
Она долго молчала. Потом кивнула.
– Помню, – сказала. – Она пела мне. По-своему. Я ни одного слова не понимала. Но засыпала.
И через минуту добавила: – Знаешь, что я думаю? Если бы мы все запомнили, как мы тогда друг друга держали, мы бы сейчас по-другому жили.
Я не знаю, нашли ли потомки Камшат свою бабушку. Не знаю, помнят ли они её колыбельную. Но я знаю одно: пока жив хоть один человек, который помнит чужое имя из чужой земли, война не зря была.
И это — единственное, что я могу сказать наверняка.